Личный кучер инквизиции

Покатаемся по городу. Отвези меня, пожалуйста, К мосту. Ближе, ближе. Здесь я дышу. Били камнями, пыль поднимая, глумились, Топтали пьяным отрядом в ливене истого выли Дворняги, дети и бабы с мужьями и молодыми парнями Руки крутили, гриву хватали и рвали с корнями. Сельская община в правильном гневе оставляла Кровавый орнамент на ее теле. Кто издалека наблюдал за этой расправой, Восклицали: "Невиданно, как она терпит!" Стадные инстинкты и страх, языческие сплетни и байки Жарких стран стали чем-то вроде маятника паники, И он приобрел доселе здесь никем невиданный размах. А она была невинной и маленькой, Милая сирота и скромная помощница лекаря. С грязью перемешана, ботинком задавлена, Вот он вербальный памятник разуму человека. Ла-ла-ла-ла. Сплетни, кривотолки, легенды и домыслы. Ла-ла-ла-ла. Отключайте мозг и доверяйте им полностью. Ла-ла-ла-ла. Слухи, доносы, невежества яд. Ла-ла-ла-ла. Вот он манифест скудоумия. В старом экипаже с железной клеткой, Снаряженный потертой плетью и лошадьми, Пряча за поясом шотландский клеймор, Я на верную смерть отправлял уже еле живых. В тот день мне стало особо не по себе. Пусть я видел многое, их сорока уже поседел, Поклоняясь золоту, потерялся в пропасти лет, Но продрог, увидев девичью кровь на серой стене. Полуголый живой скелет в свете луны покорно голову Склонила и села ко мне. Небо тускнело. Я повез ее к мосту, где ждал Святой отец, но сделал самый длинный и неторопливый Круг за всю смену, и она что-то пела под Нос, ожидая свой финальный выход и страшный обряд. Оголтелые крестьяне ее опустят на дно, Успокоятся и только тогда уже лягут спать. Ла-ла-ла-ла. Сплетни, кривотолки, легенды и домыслы. Ла-ла-ла-ла. Отключайте мозг и доверяйте им полностью. Ла-ла-ла-ла. Слухи, доносы, невежества яд. Ла-ла-ла-ла. Вот он манифест скудоумия. Ла-ла-ла-ла. Ла-ла-ла-ла. Ла-ла-ла-ла. Ла-ла-ла-ла.