Последний абрек

Проходит месяц, проходит год, минует за веком век. На Яузе продолжается ледоход. И где-то в московских дебрях живет последний абрек. Никто ему не мешает, и он живет. Винтовку свою повесив на заржавевший шуруп, Исправно отдает Мосэнерго дань. Ест из железной миски китайский лапшичный суп, Делая перерывы на Рамадан. Вот так мы тоже скрываемся в джунглях высотных Домов, хронически нарушая законы гор. Поскольку у нас не законы, а, извините, Ярмо. И, к слову сказать, не язык уже, Но аргон. Машина с ведром на крыше и попадание в топ. Чего еще остается желать, дружок? Последний абрек перед зеркалом накатывает по сто и Чувствует между ребер нещадно жжет. Ты выйдешь в мегаполис, ты увидишь в ночи, Как Сити зажигает огни. Никто тебе не вынесет на блюде ключи. Давай же сам пойди и возьми. Но камни под ногами и сползающий сель чуть слышно Шепчут твой некролог. Нейтральной вряд ли стать уже твоей полосе. Так делай ее взлетной, стрелок. Берет ружье, садится за стол, снимает приклад и Смешивает натрий, бензин и ртуть. И шепчет слова, которым учил согбенный мулла. Простите, я не могу повторить их тут. Затем надевает ватник, чистит кирзовые сапоги. Отныне ему галстуков не носить, Поскольку он понимает, что все люди вокруг враги, А значит, соответственно, волчья сыть. Он смотрит через стекло на клерков, высыпавших во Двор. Глаза его нынче холодны, Как базальт. Затем выходит на улицу, передергивает затвор. И падает у подъезда лицом в асфальт. И в скорую по мобиле звонит пробегающий клерк. Полиция чуть позже составит акт о том, Что сегодня умер последний столичный абрек, Жжение между ребер поняв не так. И ты вышел в мегаполис. Ты увидел в ночи, как Сити зажигает огни, Как в галстуках по офисам сидят стукачи. Плевать им на тебя, извини. Но камни под ногами и сползающий сель пропели где-то Твой некролог. Нейтральной вряд ли стать уже твоей полосе. И взлетной тоже поздно, стрелок.