Сахарная голова

Год шестьдесят седьмой, и кругом сахарной головы Танцует девочка без колгот под клекот двух Коммунальных плит. Кимвалы крышек над ней звенят, и кругом ходит тугой Живот, и дядя Детерах на нее глядит тяжелой раненой Головой. И пахнет варевом бельевым и пережаренным Табаком, и этой девочкой без отца, Но с мутной матерью у плиты. Сияют ряснувшие черты слепящего сахарного лица. Белье синеет, ползут кресты от раму Ирода по лицу. Она хватается за сахарок рукой пионерскою деловой. Она хочет сахарка, ей мать половником по рукам. А ну колготы, жопой вертеть, уже большая. Дяде пивка подай, а дяде зачем пивко? О господи, дяде зачем пивка? Поверишь, брат, я закрыл глаза. Поверишь, брат, я спросил себя, когда бы окоп, Ты еще живой, и я еще будто бы с Головой, то что бы я ради нее такой? Какой бы я ради нее такой? И вышло, что я бы вот головой, Что я расплатился бы головой. О, утро в провиснях бельевых, в светлейших платах Пододеял, и чинно девочка в колготах глотает Гречневые комки. Дядя кормит ее с руки, с трясущейся вывернутой руки Колючим колотым хрусталем в октябрьских сполохах Неживых. И все предтечи таких красот, Каких этот вчужий кефалофор не мог и помыслить Сквозь гастроном, усякновенный конус неся. И девочка, не намочив колгот, ступает по пятнам Кухонных вод, такая в красном галстуке вся, Такая в этом галстуке вся. И славит радио торжества, и мать качается у плиты Нелепыми бедрами в такт труду, Перед соседками поводя. На блюде водится хоровод кругом известно какой Звезды. На блюде поятая калаба все бит и жеванные Слова. Год шестьдесят седьмой.