Ночь, улица, фонарь, Аптека

Ооо, Ооо. Как тяжко мертвецу среди людей Живым и страстным притворяться! Но надо, надо в общество втираться, скрывая для Карьеры лязг костей. Живые спят. Мертвец встает из гроба и в банк Идет, и в суд идет, в сенат. Чем ночь белее, тем чернее злоба. И перья торжествующе скрипят. Мертвец весь день трудится над докладом. Присутствие кончается, и вот Нашептывает он, виляя задом, сенатору скабрезный Анекдот. Уж вечер мелкий дождь зашлепал грязью Прохожих, и дома, и прочий вздор. А мертвеца к другому безобразию, Скрежещущий, несет так самото. В зал многолюдный и многоколонный спешит мертвец, На нем изящный фрак. Его дарят улыбкой благосклонной хозяйка дура и Супруг дурак. Он изнемог от дня чиновной скуки, Но лязг костей музыкой заглушен. Он крепко жмет приятельские руки. Живым, живым казаться должен он. Лишь у колонны встретятся очами с подругою. Она, как он мертва. За их условно светскими речами ты слышишь настоящие Слова. Усталый друг, мне странно в этом зале. Усталый друг. Могила холодна. Уж полночь. Да, но вы не приглашали На вальс. Она в вас влюблена. А там и ненушишь взором страстным его и его С волнением в крови. В ее лице девически прекрасным бессмысленный восторг Живой любви. Он шепчет ей незначащие речи. Пленительны для живых слова. И смотрит он, как розовеют плечи, Как на плечо склонилась голова. И острый яд привычно светской злости с нездешний Злостью расточает он. Как он умен, как он в меня влюблен! В ее ушах нездешний, странный звон. То кости лязгают, а кости. Ночь, улица, фонарь, аптека. Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века, Все будет так. Исхода нет. Умрешь, начнешь опять сначала. И повторится все, как встарь. Ночь, ледяная рябь канала, аптека, Улица, Фонарь. Ооо, Ооо, ооо.