Где. Когда

Где, Где он стоял, опершись на статую, С лицом, окутанным думами. Он стоял. Он сам вращался в статую. Он крови не имел. Зрите, он вот что сказал: "Прощайте, темные деревья, прощайте, Черные леса, небесных звезд круговращение и птиц Беспечных голоса". Он, должно быть, вздумал куда-нибудь когда-нибудь Уезжать. Прощайте, скалы полевые. Я вас часами наблюдал. Прощайте, бабочки живые. Я с вами вместе голодал. Прощайте, камни, прощайте, тучи. Я вас любил, и я вас мучил. Он с тоской и запоздалым раскаянием начал Рассматривать концы трав. Прощайте, славные концы. Прощай, цветок, прощай, вода. Бегут почтовые гонцы, бежит судьба, Бежит беда. Я в поле пленником ходил, Я обнимал в лесу тропу, я рыбу по утрам Будил, дубов распугивал толпу, Дубов гробовый видел дом и песню вел вокруг с Трудом. Он воображает и вспоминает, как он, Бывало или не бывало, выходил на реку. Я приходил к тебе, река, прощай, Река, дрожит рука. Ты вся блестела, вся текла, и я стоял пред Тобой, в кафтан одетый из стекла. Слушал твой речной прибой. Как сладко было мне входить в тебя и снова Выходить, как сладко было мне входить в себя и Снова выходить. И как чужи дубы шумели, дубы безумные умели Дубы шуметь лишь еле-еле. А здесь он прикидывает в уме, что было бы, Если бы он увидал и море. Море, прощай, прощай, лесок. О горный край, как ты высок. Пусть волны бьют, пусть брызжет пена, На камне я сижу все с дудкой, а море Плещет постепенно. И все на море далеко, и все от моря Далеко. Бежит забота скучной шуткой. Расстаться с морем нелегко. Море, прощай, прощай, рай. О, как ты высок, гордый край! О последнем, что есть в природе, он тоже вспомнил. Он вспомнил о пустыне. Прощайте вы, пустыни львы. И так, попрощавшись со всеми, он аккуратно сложил Оружие и, вынув из кармана висок, Выстрелил себе в голову. И тут состоялась часть вторая прощания всех с одним. Деревья как крыльями взмахнули своими руками. Они обдумали, что могли. Ты нас посещал, зритель. Он умер, и все умрите. Он нас принимал за минуты, потертый, Помятый, погнутый, считающийся без ума, Как ледяная зима. Что же он сообщил тебе, деревьям? Ничего. Он цепенеет. Скалы или камни не сдвинулись с места. Они молчанием и умолчанием и отсутствием звука Внушали и нам, и вам, и ему. Спи, прощай. Пришел конец. За тобой пришел гонец. Он пришел в последний час. Господи, помилуй нас! Господи, помилуй нас! Господи, помилуй нас! Что же он возражает теперь камням? Ничего. Он леденеет. Рыбы и дубы подарили ему виноградную кисть и Небольшое количество последней радости. Дубы сказали: "Мы растем". Рыбы сказали: "Мы плывем". Дубы спросили: "Который час?" Рыбы сказали: "Помилуй и нас". Что же он скажет рыбам и дубам? Он не сумеет сказать спасибо. Река, властно бежавшая по земле, Река, властно текущая, река, властно несущая свои Волны, река как царь. Она прощалась так, что вот так. А он лежал, как тетрадка на самом ее берегу. Прощай, тетрадь. Неприятно и далеко умирать. Прощай, мир, прощай, рай. Ты очень далек, человеческий край. Что сделает он реке? Ничего. Он каменеет. И море, ослабевшее от своих долгих бурь, С сожалением совершало смерть. Имело ли это море слабый вид орла? Нет, оно его не имело. Взглянет ли он на море? Нет, он не может. Но чуть вдруг затрубили где-то не то дикари, Не то нет. Он взглянул на людей. Когда он притворил распухшие свои глаза, Он глаза свои приоткрыл. Он припомнил все как есть наизусть. Я забыл попрощаться с прочим. То есть он забыл попрощаться С Тут он вспомнил, он припомнил весь миг своей смерти, Все эти шестерки, пятерки, Всю ту, всю ту, всю рифму, которая была ему Верная подруга, как сказал до него Пушкин. Ах, Пушкин, Пушкин, тот самый Пушкин, Который жил до него. Тут тень всеобщего отвращения лежала на всем. Тут тень всеобщего лежала на всем. Тут тень лежала на всем. Он ничего не понял, но он воздержался. И дикари, а может, и не дикари, С плачем, похожим на шелест дубов, На жужжание пчел, на плеск воды, Волн, на молчание камней и на вид пустыни, Держа тарелки над головами, вышли и неторопливо Спустились с вершин на немногочисленную землю. Ах, Пушкин, Пушкин! Все.