Человек, который смеется, Том 1, Чт. 19

Книга третья. Ребенок во мраке. Глава первая. Чес Хилл. На суше буря свирепствовала не меньше, Чем на море. Та же дикая ярость окружала и покинутого ребенка. Слабым и неискушенным приходится самим изыскивать Способы борьбы с бешеным разгулом слепой стихии. Мрак не делает различий. Природа вовсе не так милосердна, как это Предполагают. Правда, на берегу почти не Чувствовалось ветра. В холоде была какая-то странная неподвижность. Града не было, но шел невероятно густой снег. Град бьет, колотит, ранит, оглушает, Разрушает, но снежные хлопья хуже града. Мягкие, неумолимые снежинки делают свое дело Втихомолку. Если до них дотронуться, они тают. Их чистота то же, что искренность лицемера. Ложась слой за слоем, снежинки вырастают в лавину, Нагромождая обман на обман. Лицемер доходит до преступления. Ребенок продолжал идти вперед в сплошном тумане. Туман, на первый взгляд, представляется легко Преодолимым препятствием, но в этом-то и заключается Его опасность. Он отступает, но не рассеивается. Так же, как в снеге, в тумане есть нечто Предательское. Ребенку, которому по странной прихоти Судьбы приходилось бороться со всеми этими Опасностями, удалось достигнуть конца спуска и выйти На Чес Хилл. Сам того не зная, Он находился теперь на перешейке. По обеим сторонам от него простирался океан. Достаточно было ему в ночном тумане снежной метели Сделать несколько неверных шагов, И он, ступив направо, упал бы в глубокие воды Залива, а, свернув налево, в бушующие волны Открытого моря. Он шел, не подозревая о том, Что идет между двумя безднами. В те времена Портлендский перешеек имел необычайно Суровый и дикий вид. Теперь этот перешеек уже ничем не напоминает то, Чем он был прежде. С тех пор как из Портлендского камня стали делать Романский цемент, всю скалу изрыли сверху донизу, Совершенно изменив этим ее первоначальный вид. Правда, там и в наши дни еще попадаются известняки Нижнеюрской формации, сланцы и трапы, Выступающие из пластов смешанных пород, Точно зубы из десен. Но кирка разрыла и сравняла с землей эти Остроконечные каменистые холмы, На которых вили свои безобразные гнезда стервятники. Нет уже вершин, куда могли бы слетаться поморники и Хищные чайки, любящие, подобно завистливым людям, Грязнить все высокое. Напрасно стали бы там искать и исполинский монолит, Прозванный Годольфином, что на древневаллийском Языке означает "белый орел". Летом на этой изрытой и пористой, Как губка, почве еще находят розмарин, Мяту, дикий иссоп, морской укроп, Настой которого служит хорошим укрепляющим Средством, и узловатую траву, растущую прямо на Песке и употребляемую для изготовления циновок. Но там уже не увидишь ни серой амбры, Ни черного олова, ни трех разновидностей сланца Зеленого, голубого и цвета шалфейных листьев. Исчезли лисицы, барсуки, выдры, Куницы. На скалистых уступах Портленда, Так же, как и на высотах Корнуэлла, водились прежде Серны, теперь их больше нет. В некоторых местах еще ловят палтусов и сардин, Но вспугнутые лососи уже не поднимаются в период Между днем святого Михаила и Рождеством к верховьям Уэя, чтобы метать там икру. Сюда уже не прилетают, как в старину, во времена Елизаветы, те неизвестные птицы величиною с ястреба, Что расклевывали яблоко пополам и съедали только Семена. Не видно тут и тех коварных желтоклювых Ворон, называемых по-английски cornish clown, А по латыни Pyrrhocorax, которые сбрасывали на Соломенные крыши горящие прутья виноградных лоз. Не видно больше и переселившегося сюда с Шотландского архипелага колдуна буревестника, Выпускавшего из клюва какой-то жир, который Островитяне жгли в своих светильниках. Не встретить больше вечером в лужах, оставленных Морским приливом, древней легендарной птицы со Свиными ногами, мычащей теленком. Приливом уже не выбрасывает на песок острозубую Усатую нерпуху с загнутыми ушами, Ползающую на ластах. На Портленде, ставшем в наши дни неузнаваемым, Никогда не водились соловьи, потому что там не было Лесов. Но соколы, лебеди и морские гуси перевелись На нем сравнительно недавно. У теперешних портлендских овец жирное мясо и тонкое Руно, но у тех немногочисленных низкорослых овец, Которые паслись здесь два века назад, питаясь Соленой прибрежной травой, мясо было жесткое, А шерсть грубая. Так и подобало кельтскому скоту, Который стерегли во время оно пастухи, евшие много Чеснока, жившие по сто лет и на расстоянии полумили Пробивавшие латы своими аршинными стрелами. Где не возделана земля, там и шерсть груба. Нынешний Чес Хилл ничем не напоминает прежнего Чес Хилла. До такой степени все здесь преображено Человеком и бешеными ветрами, разрушающими даже Камень. В наши дни по этой узкой косе проходит железная Дорога, доходящая до Челтена, в котором новенькие Дома расположены в шахматном порядке. Есть и станция Артленд. Там, где когда-то ползали тюлени, теперь катятся Вагоны. Двести лет назад Портлендский перешеек представлял Собою двухсторонний скат со скалистым хребтом Посередине. Опасности, угрожавшие ребенку, не исчезли, Только стали иными. При спуске самым страшным для него было сорваться и Упасть к подножию утеса. На перешейке же он на каждом шагу рисковал Провалиться в какую-нибудь рытвину. Раньше он имел дело с пропастью, теперь ему пришлось Иметь дело с трясиной. На берегу моря все оказывается ловушкой. Утесы скользки, песок зыбуч. Что ни изберешь точкой опоры, все обманчиво. Ходишь точно по стеклу. В любую минуту почва может раздаться у вас под Ногами, и вы исчезнете бесследно. Берег океана, как хорошо оборудованная сцена, Имеет свои многоярусные люки, высокие гранитные Склоны, в которые упираются оба ската перешейка, Почти совсем недоступны. На них с трудом можно отыскать то, что на Театральном языке называется выходом на сцену. Человек не должен рассчитывать на гостеприимство Океана. Ни скалы, ни волны не окажут ему радушного Приема. Море заботится лишь о птицах и о рыбах. Перешейки всегда обнажены и каменисты. Волны, размывающие и подрывающие их с двух сторон, Придают им резкие очертания. Всюду острые выступы, гребни, пилообразные хребты, Ужасные осколки треснувших глыб, Впадины с зазубренными краями, напоминающие усеянную Острыми зубами челюсть акулы, волчьи ямы, Прикрытые влажным мхом, крутые обрывы скал, Нависших над пенящимся прибоем. Человек, задавшийся целью перейти по хребту Перешейка, встречает на каждом шагу уродливые, Величиной с дом, громады, имеющую форму берцовых или Тазовых костей, лопаток, позвонков, Омерзительную анатомию оголенных утесов. Пешеход с риском свернуть себе шею пробирается через Груды этих обломков. Это почти то же самое, что ходить по костяку Исполинского скелета. Представьте же себе ребенка, совершающего этот Геркулесов подвиг. При ярком дневном свете идти все-таки было бы легче, Но вокруг царила тьма. Здесь необходим проводник. А ребенок был один. И взрослому человеку здесь пришлось бы немало Потрудиться, а у него были только слабые силы Ребенка. Проводника могла бы, на худой конец, заменить Тропинка, но тропинок здесь не было. Инстинктивно он избегал цепи острых утесов и Старался держаться как можно ближе к берегу. Но на этом пути ему попадались рытвины. Их было три разновидности: одни наполненные водой, Другие снегом, третьи песком. Последняя разновидность всего страшнее, Ибо песок засасывает. Опасность, которую ждешь заранее, Внушает тревогу. Опасность неожиданная внушает ужас. Ребенок боролся с неведомыми ему опасностями. Он то и дело вслепую приближался к тому, Что могло стать его могилой. У него не было колебаний. Он огибал скалы, обходил провалы, Чутьем угадывал расставленные мраком ловушки, Преодолевал одно препятствие за другим и смело Двигался вперед. Не имея возможности идти прямо, он все-таки шел Уверенно. В случае надобности он мгновенно отступал. Он вовремя выбирался из трясин и зыбучих песков. Он стряхивал с себя снег. Не раз оказывался он по колено в воде, И его мокрые лохмотья сразу же замерзали на сильном Ночном морозе. Он шел быстро в своей обледеневшей одежде. При этом он как-то умудрился сохранить свою Матросскую куртку сухой и теплой на груди. Голод по-прежнему мучил его. Нет предела неожиданностям, кроющимся в бездне. Тут все возможно, даже спасение. Исхода из нее не видно, но он существует. Каким образом ребенок, застигнутый снежной метелью, От которой у него захватывало дыхание, Заблудившийся на узком подъеме между двумя Разверстыми пропастями, не видя дороги, Все-таки одолел перешеек, он и сам не мог бы Объяснить. Он скользил, карабкался, Падал, поднимался, нащупывал дорогу и упорно шел Вперед. Вот и все. В этом тайна всякой победы. Не прошло и часа, как он почувствовал, Что поднимается в гору. Он достиг другого конца перешейка. Он оставил позади себя Чесхилл. Он стоял уже на твердой почве. Моста, соединяющего теперь Сентфорд-Кесс со Смолс-Сендом, в ту пору не существовало. Возможно, что ребенок, руководясь верным инстинктом, Добрался до гребня, высящегося как раз напротив Уайк-Реджиса, где тогда пролегала песчаная коса, Природное шоссе, пересекавшее Истфлит. Он избегнул гибели, грозившей ему на перешейке, Но все еще находился лицом к лицу с бурей, С зимою, с ночью. Перед ним снова простиралась во мгле необъятная Равнина. Он посмотрел на землю, Отыскивая тропинку. Вдруг он наклонился. Он заметил на снегу что-то похожее на след. В самом деле, это был след, след человеческой ноги. Ее отпечаток совершенно явственно виднелся на белой Пелене снега. Ребенок стал рассматривать его. След был оставлен босой ступней. Нога была меньше мужской, но больше детской. Вероятно, это была нога женщины. За первым следом был второй, за ним третий. Следы шли на расстоянии шага один от другого и Уклонялись вправо по равнине. Следы были еще свежие, слегка припорошенные снегом. Здесь, несомненно, прошла недавно женщина. Она, по-видимому, направилась в ту сторону, Где ребенок разглядел дым. Не спуская глаз с этих следов, Ребенок пошел по ним. Глава вторая. Действие снега. Некоторое время он шел по этим следам. К несчастью, они становились все менее и менее Отчетливыми. Снег так и валил. Это было как раз в то время, когда "Матутина" Под тем же снегопадом шла к своей гибели в Открытом море. Ребенок, боровшийся так же, как и судно, Со смертью, хотя она и предстала ему в ином Облике, не видел в окружавшей его со всех сторон Непроглядной тьме ничего, кроме этих следов на Снегу. И он ухватился за них, как за путеводную Нить. Вдруг, потому ли, что их окончательно замело Снегом, или по другой причине, следы пропали. Все вокруг опять стало гладким, плоским, Ровным, без единого пятнышка. Земля была сплошь затянута белой пеленой, Небо черной. Можно было подумать, что женщина, Проходившая здесь, улетела. Выбившийся из сил ребенок наклонился к земле и стал Приглядываться. Увы, тщетно! Не успел он выпрямиться, как ему почудился какой-то Непонятный звук, но у него не было уверенности, Что он не ослышался. Звук был похож на голос, на вздох, На неуловимый лепет и, казалось, исходил скорее от Человека, чем от животного. Однако в нем было что-то замогильное, А не живое. Это был звук, какой нам слышится Иногда сквозь сон. Он посмотрел вокруг, но ничего не увидел. Перед ним расстилалась бесконечная, голая, Мертвенная пустыня. Он прислушался. Звук прекратился. Быть может, это ему только почудилось. Он прислушался еще раз. Все было тихо. Очевидно, в густом тумане что-то вызывало слуховую Галлюцинацию. Он снова двинулся в путь. Он брел теперь наугад. Едва прошел он несколько шагов, как звук Возобновился. На этот раз он уже не мог сомневаться. Это был стон, почти рыдание. Звук вновь повторился. Если души, находящиеся в чистилище, Могут стонать, то, вероятно, они стонут именно так. Трудно представить себе что-либо более трогательное, Душераздирающее и вместе с тем более слабое, Чем этот голос. Ибо это был голос, голос, принадлежавший Человеческому существу. В этом жалобном и, казалось, безотчетном стенании Чувствовалось биение чьей-то жизни. Это молило о помощи живое страдание, Не сознающее того, что оно страждет и молит. Этот стон, бывший, может быть, первым, Может быть, последним вздохом, в равной мере Напоминал предсмертный хрип и крик новорожденного. Кто-то дышал, кто-то задыхался, кто-то плакал. Глухая мольба, доносившаяся неизвестно откуда. Ребенок зорко посмотрел во все стороны: вдаль, Вблизи себя, вверх, вниз. Никого и ничего. Он напряг слух. Звук раздался еще раз. Он явственно услыхал его. Голос немного напоминал блеяние ягненка. Тогда ему стало страшно, ему захотелось убежать. Стон повторился уже четвертый раз. В нем была невероятная мука и жалоба. Чувствовалось, что это последнее усилие скорее Невольное, чем сознательное, и что сейчас этот крик, Вероятно, умолкнет навсегда. Это была мольба о помощи, безотчетно обращенная Умирающим в пространство, откуда должно было прийти Спасение. Это был предсмертный лепет, взывающий к незримому Провидению. Ребенок пошел в ту сторону, где слышался голос. Он по-прежнему ничего не видел. Чутко прислушиваясь, он сделал еще несколько шагов. Стенание не прекращалось. Из нечленораздельного и еле внятного оно сделалось Теперь явственным и громким. Это было где-то совсем близко. Но где именно? Кто-то рядом жалобно взывал. Эти дрожащие звуки раздавались возле него. Человеческий стон, носившийся где-то пространстве, Вот что слышал ребенок в непроглядном мраке. Таково, по крайней мере, было его впечатление, Смутное, как густой туман, в котором он блуждал. Колеблясь между безотчетным желанием бежать и Безотчетным желанием остаться, он вдруг заметил на Снегу в нескольких шагах от себя волнообразное Возвышение размером с человеческое тело, Невысокий бугорок, продолговатый и узкий, Нечто вроде белой могильной насыпи на заснеженном Кладбище. В эту минуту стон перешел в крик. Он доносился из-под этого холмика. Ребенок нагнулся, присел на корточки перед снежным Сугробом и принялся торопливо разгребать его обеими Руками. По мере того как он расчищал снег, Перед ним стали обрисовываться очертания Человеческого тела, и вдруг в вырытом углублении Показалось бледное лицо. Но кричало не это существо. Нет, глаза его были закрыты, а рот хотя и Открыт, но полон снега. Лицо было неподвижно, оно не дрогнуло, Когда ребенок дотронулся до него рукой. Ребенок, обморозивший себе кончики пальцев, Отпрянул, ощутив холод этого лица. Это была голова женщины. В разметавшиеся волосы набился снег. Женщина была мертва. Ребенок снова принялся разгребать снег. Показалась шея покойницы, потом верхняя часть Туловища, прикрытая лохмотьями, сквозь которые Виднелось голое тело. Вдруг он почувствовал под своими руками легкое Движение. Что-то маленькое шевелилось под снежным Сугробом. Мальчик быстро раскидал снег и увидел на Обнаженной груди матери жалкое тельце крошечного, Совершенно голого младенца, хилого, Посиневшего от холода, но еще живого. Это была девочка. Рваные пеленки, в которые ее завернули, Были, должно быть, короткими, и она, ворочаясь, Выбилась из них. Тепло, исходившее от ее щуплого Тельца и от ее дыхания, растопило вокруг нее немного Снега. Кормилица дала бы ей на вид месяцев Пять-шесть, но ей было, вероятно, Около года. Ведь нищета ведет детей к рахитизму и Задерживает их рост. Как только лицо малютки показалось из-под снега, Горький плач ее сменился резким криком. Мать, несомненно, была мертва, если этот отчаянный Вопль не мог разбудить ее. Мальчик взял малютку на руки. Эта мать, застывшая на снегу, производила страшное Впечатление. Казалось, ее лицо светится каким-то Призрачным светом. Ее отверстый бездыханный рот как будто готовился Отвечать на невнятном языке теней на вопросы, Предлагаемые там, в незримом мире мертвецам. На лице ее лежал тусклый отпечаток белеющих кругом Снежных просторов. Виднелось юное чело, обрамленное темными волосами, Почти негодующе нахмуренные брови, Сжатые ноздри, закрытые веки, слипшиеся от инея Ресницы и спускавшиеся от углов глаз к концам губ Следы обильных слез. Снег бросал бледный отблеск на это мертвое лицо. Зима и могила отнюдь не враждебны друг другу. Труп это обледеневший человек. В наготе груди было нечто возвышенно трогательное. Она исполнила свое назначение. Лежавшая на ней трагическая печать увядания Свидетельствовала о том, что это безжизненное Существо дало жизнь другому существу. Девственную чистоту сменило величие материнства. На одном соске белела жемчужина. Это была замерзшая капля молока. Поясним сразу, что по тем же самым равнинам, По которым шел покинутый мальчик, незадолго до него Брела в поисках крова заблудившаяся нищенка с Младенцем у груди. Окоченев от холода, она свалилась под бурным порывом Ветра и не могла уже подняться. Ее замело вьюгой. Из последних сил она прижала к себе ребенка и Так умерла. Малютка пыталась прильнуть губами к этому мрамору. В бессознательной доверчивости, С которой она искала себе пищи, Не было ничего противного законам природы, Ибо мать, только что испустившая последний вздох, По-видимому, еще способна накормить грудью ребенка. Но ротик младенца не мог найти соска, На котором застыла похищенная смертью капля молока. И малютка, более привыкшая к колыбели, Чем к могиле, закричала под снегом. Покинутый мальчик услыхал вопль погибавшей крошки. Он вырыл ее из сугроба, он взял ее на Руки. Почувствовав, что ее держат на руках, Она перестала кричать. Лица двух детей соприкоснулись, и посиневшие губы Младенца прильнули к щеке мальчика, Как к материнской груди. Малютка была близка к тому состоянию, Когда застывающая кровь останавливает биение сердца. Мать уже успела приобщить ее в какой-то мере к Своей смерти. Холод трупа распространяется на окружающее. Ножки и ручки малютки были словно скованны этим Ледяным холодом. Мальчик тоже почувствовал на себе его дыхание. Из всей одежды на нем осталась сухой и теплой Только матросская куртка. Положив крошку на грудь умершей, Он снял с себя куртку, закутал в нее девочку, Снова взял ее на руки и сам, теперь полуголый, Ничем почти не защищенный от бушующей вьюги, Держа малютку в объятиях, опять тронулся в путь. Снова отыскав щеку мальчика, младенец прильнул к ней Губами и, согревшись, уснул. Это было первым поцелуем двух детских душ, Встретившихся во мраке. Мать осталась лежать в снегу. Лицо ее было обращено к ночному небу. Но в ту минуту, когда мальчик снял с себя Куртку, чтобы завернуть в нее малютку, Покойница, быть может, увидела это из Беспредельности, где уже была ее душа.