Человек, который смеется, Том 1, Чт. 18

Глава семнадцатая. Последнее средство. В днище оказалась пробоина. Судно дало течь. Когда это произошло? Никто не мог бы ответить на этот вопрос. Случилось ли это, когда их пригнало к каскетам или Когда они находились вблизи Ортоха? Или, быть может, когда их едва не затянуло в Водоворот к западу от Рини? Вероятнее всего, они вплотную подошли к обезьяне, И там судно напоролось на острие подводного камня. Они не заметили толчка, так как их в это Время швыряло ветром из стороны в сторону. Состоянии столбняка не чувствуешь уколов. Другой матрос, уроженец Южной Бискайи, Которого звали Аве-Мария, тоже спустился в трюм и, Вернувшись, сообщил: "Воды в трюме на два вара, это около шести Футов". Аве-Мария прибавил: "Через сорок минут мы Пойдем ко дну". В каком именно месте днище дало Течь? Пробоины не было видно, ее скрывала вода, Наполнявшая трюм. Она находилась под ватерлинией где-то глубоко в Подводной части урки. Отыскать ее было невозможно. Невозможно было ее и заделать. Где-то была рана, а перевязать ее было нельзя. Впрочем, вода прибывала не слишком быстро. Главарь крикнул: "Надо выкачивать воду". Гальдазун ответил: "У нас больше нет насосов". "Тогда, воскликнул главарь, надо плыть к берегу". "А где он, берег?" "Не знаю". "И я не знаю". "Но где-нибудь да должен быть". "Конечно". "Пусть кто-нибудь ведет нас к берегу", Продолжал главарь. "У нас нет лоцмана", Возразил Гальдазун. "Берись ты за румпель". "У нас больше нет румпеля". "Сделаем из первой попавшейся балки, Гвоздей, молоток, инструмент живо". "Весь плотничный инструмент в воде. Нет ничего". "Все равно будем как-нибудь править". "Чем же править?" "Где шлюпка? В шлюпку! Будем грести". "Нет шлюпки". "Будем грести на урке". "Нет весел". "Тогда пойдем на парусах". "У нас нет ни парусов, ни мачт". "Сделаем мачту из лонг-карлинса, А парус из брезента. Выберемся отсюда, положимся на ветер". "И ветра нет". Действительно, ветер совсем улегся, Буря унеслась прочь. Но затишье, которое они сочли своим спасением, Было для них гибелью. Если бы юго-западный ветер продолжал дуть с прежней Яростью, он пригнал бы их к какому-нибудь берегу Раньше, чем трюм наполнился водою, Или, быть может, выбросил бы их на песчаную отмель До того, как судно начало тонуть. Шторм помог бы им добраться до суши. Но не было ветра, не было и надежды. Они погибали, потому что ураган утих. Положение становилось безвыходным. Ветер, град, шквал, вихрь необузданные противники, С которыми можно справиться. Над бурей удается одержать верх, Ибо она недостаточно вооружена. С врагом, который беспрестанно сам разоблачает свои Намерения, мечется без толку и зачастую допускает Промахи, всегда можно найти средства борьбы. Но против штиля нет никакого орудия. Тут не за что ухватиться. Ветры это налет диких всадников. Держись стойко, и ватага рассосется. Штиль это клещи палача. Вода, тяжелая и неодолимая, медленно, Но безостановочно прибывала в трюме, И по мере того, как она поднималась, Урка все глубже погружалась. Это совершалось очень медленно. Находившиеся на матутине чувствовали, Как мало-помалу на них надвигалась ужаснейшая Гибель, гибель без борьбы. Ими овладела зловеще спокойная уверенность в Неизбежном торжестве слепой стихии. В воздухе не было ни малейшего дуновения, На воде ни малейшей ряби. В неподвижности кроется что-то неумолимое. Пучина поглощала их в полном безмолвии. Сквозь слой немотствующей воды безгневно, Бесстрастно, бесцельно, безотчетно и безучастно их Притягивал к себе центр земного шара. Пучина засасывала их среди полного затишья. Уже не было ни разверстой пасти волн, Ни злобно угрожавших челюстей шквала и моря, Ни зева смерча, ни валов, вскипавших пеной в Предвкушении добычи. Теперь несчастные видели перед собой черное зияние Бесконечности. Они чувствовали, что погружаются в спокойную Глубину, которая была не что иное, Как смерть. Расстояние от борта до воды постепенно Уменьшалось, только и всего. Можно было точно рассчитать, через сколько минут оно Исчезнет совсем. Это было зрелище, прямо противоположное зрелищу Наступающего прилива. Не вода поднималась к ним, а они спускались к Ней. Они сами рыли себе могилу. Их могильщиком была их собственная тяжесть. Им готовилась казнь не по людским законам, Но по законам природы. Снег все шел, и так как тонущее судно не Двигалось, эта белая корпия пеленой ложилась на Палубу, точно саваном покрывая урку. Трюм постепенно наполнялся водой. Не было никаких средств остановить течь. У них не было даже черпака, который, Впрочем, не мог бы принести никакой пользы. Урка была палубным судном. Тремя четырьмя факелами, воткнутыми куда попало, Осветили трюм. Гальдазун принес несколько старых Кожаных ведер. Решили отливать воду из трюма. Образовали цепь, но ведра оказались никуда не Годными. Одни расползались по швам, У других было дырявое дно, и вода выливалась из Них по дороге. Несоответствие между количеством воды Прибывавшей и вычерпываемой казалось прямым Издевательством. Прибывала целая бочка, убывал один стакан. Все старания не приводили ни к чему. Это напоминало усилия скупца, который пытается Израсходовать миллион, тратя ежедневно по одному су. Главарь сказал: "Нужно облегчить судно". Во время бури несколько сундуков, находившихся на Палубе, канатами привязали к мачте. Они так и остались принайтовленными к ее обломку. Теперь найтовы развязали и столкнули сундуки в воду Через брешь в обшивке борта. Один из этих сундуков принадлежал уроженке Бискайи. У бедной женщины вырвалось горестное восклицание: "Ах, ведь там мой новый плащ на красной подкладке И мои кружевные чулки и серебряные сережки, В которых я ходила к обедне в Богородицын день". Палубу очистили, оставалась каюта. Она была доверху загромождена. В ней, как помнит читатель, находился багаж Пассажиров и тюки, принадлежавшие матросам. Багаж вытащили и выкинули за борт через ту же Брешь. Тюки также столкнули в море. Принялись до конца опорожнять каюту. Фонарь Эзельгофт, бочонки, мешки, Баки, бочки с пресной водой, котел с похлебкой все Полетело в воду. Отвинтили гайки у чугунной печки, Уже давно потухшей, сняли ее с цементной подставки, Подняли на палубу, дотащили до бреши и бросили за Борт. Выкинули в море все, что можно было оторвать От внутренней обшивки. Выбросили ридерсы, ванты, обломки мачты и реи. Время от времени главарь шайки брал факел и освещал Цифры на носу урки, показывающую глубину осадки. Стараясь определить, сколько еще продержится судно. Глава восемнадцатая. Крайнее средство. Избавившись от груза, Матутина стала погружаться Немного медленнее, но все же продолжала погружаться. Положение было отчаянное, ни на что уже не Приходилось надеяться. Последнее средство было исчерпано. "Нет ли там еще чего, что можно было бы Бросить в море?" Выкрикнул главарь. Доктор, о котором все теперь Позабыли, вышел из рубки и сказал: "Есть". "Что именно?" Спросил начальник. Доктор ответил: "Наше преступление". Все вздрогнули и в один голос воскликнули: "Аминь". Доктор весь вытянулся мертвенно бледный и, Указав рукой на небо, произнес: "На колени". Они качнулись, собираясь пасть ниц. Доктор продолжал: "Бросим в море наши преступления, Они наша главная тяжесть. Из-за них судно идет ко дну. Нечего больше думать о спасении жизни. Подумаем лучше о спасении души. Слушайте, несчастные. Тяжелее всего наше последнее преступление то, Которое мы сейчас совершили или, Вернее, довершили. Нет более дерзкого кощунства, как искушать пучину, Имея на совести предумышленное убийство. То, что содеяно против ребенка, Содеяно против Бога. Уехать было необходимо, знаю, но это была верная Погибель. Тень, отброшенная нашим черным делом, Навлекла на нас бурю. Так и должно быть. Впрочем, жалеть нам не о чем. Тут неподалеку от нас, в этой непроглядной тьме Вавильские песчаные отмели и мыс Гуд. Это Франция. Для нас оставалось только одно убежище Испания. Франция для нас не менее опасна, Чем Англия. Избежав гибели на море, Мы попали бы на виселицу. Либо потонуть, либо быть повешенным. Другого выбора у нас не было. Бог сделал выбор за нас. Возблагодарим же его. Он дарует нам могилу в пучине моря, Которая смоет с нас грехи. Братья мои, это было неизбежно. Подумайте, ведь мы сами только что сделали все от Нас зависящее, чтобы погибло невинное существо Ребенок. И быть может, в эту самую минуту в Небе над нашими головами его чистая душа обвиняет Нас перед лицом судьи, взирающего на нас. Воспользуемся же последней отсрочкой. Постараемся, если только это еще возможно, Исправить в пределах нам доступных содеянное нами Зло. Если ребенок нас переживет, Придем ему на помощь. Если он умрет, приложим все усилия к тому, Чтобы заслужить его прощение. Снимем с себя тяжесть преступления, Освободимся от бремени, гнетущего нашу совесть. Постараемся, чтобы наши души не были отвергнуты Богом, ибо это было бы самой ужасной гибелью. Наши тела тогда достались бы рыбам, А души демонам. Пожалейте самих себя. На колени, говорю вам! Раскаяние ладья, которая никогда не идет ко дну. У вас нет больше компаса? Вы заблуждаетесь. Ваш компас молитва. Волки превратились в ягнят. Такие превращения происходят в минуты безысходного Отчаяния. Бывают случаи, что и тигры лижут распятие. Когда приоткрывается дверь в неведомое, Верить трудно, не верить невозможно. Как бы ни были несовершенны попытки существовавших и Существующих религий измыслить картину загробного Мира, но даже и тогда, когда вера человека носит Неопределенный характер и предлагаемые ему догматы Никак не согласуются с его смутными представлениями О вечности, все-таки в последнюю минуту невольный Трепет овладевает его душой. За порогом жизни нас ждет что-то неведомое. Это и угнетает нас перед лицом смерти. Час смерти время расплаты. В это роковое мгновение люди чувствуют всю тяжесть Лежащей на них ответственности. То, что было, усложняет собою то, Чему предстоит совершиться. Прошедшее возвращается и вторгается в будущее. Все изведанное предстоит взору такой же бездной, Как и неизведанное. И обе эти пропасти, одна исполненная заблуждений, Другая ожидания, взаимно отражаются одна в другой. Это слияние двух пучин повергает в ужас умирающего. Беглецы утратили последнюю надежду на спасение Здесь, в земной жизни, потому-то они и повернулись в Противоположную сторону. Только там, во мраке вечной ночи, Они еще могли уповать на что-то. Они это поняли. Это было скорбным просветлением, За которым сразу же снова последовал ужас. То, что постигаешь в минуту кончины, Похоже на то, что видишь при вспышке молнии. Сначала все, затем ничего. И видишь, и вместе с тем не видишь. После смерти наши глаза опять откроются, И то, что было молнией, станет солнцем. Они воскликнули, обращаясь к доктору: "Ты! Ты! Ты один теперь у нас, Мы исполним все, что ты велишь. Что нужно делать? Говори". Доктор ответил: "Нужно перешагнуть Неведомую бездну и достигнуть другого берега жизни По ту сторону могилы. Я знаю больше всех вас, и наибольшая опасность Угрожает мне. Вы поступаете правильно, предоставляя выбор моста Тому, кто несет на себе самое тяжелое бремя". И он прибавил: "Сознание содеянного зла гнетет Совесть". Потом спросил: "Сколько времени нам еще Остается?" Гальдеазун взглянул на цифры, Показывающие глубину осадки, и ответил: "Немного больше четверти часа". "Хорошо", промолвил доктор. Низкая крыша рубки, на которую он облокотился, Представляла собой нечто вроде стола. Доктор вынул из кармана чернильницу, перо и Бумажник, вытащил из него пергамент тот самый, На котором несколько часов назад он набросал строк Двадцать своим неровным, убористым почерком. "Огня!" распорядился он. Снег, падавший безостановочно, Как брызги пены водопада, погасил один за другим все Факелы, кроме одного. Авемария выдернул этот факел из гнезда и, Держа его в руке, стал рядом с доктором. Доктор спрятал бумажник в карман, поставил на крышу Рубки чернильницу, положил перо, Развернул пергамент и сказал: "Слушайте". И вот среди моря, на неуклонно оседавшем остове Судна, похожем на шаткий настил над зияющей могилой, Доктор с суровым лицом приступил к чтению, Которому, казалось, внимал весь окружавший их мрак. Осужденные на смерть, склонив головы, Обступили старика. Пламя факела подчеркивало бледность их лиц. То, что читал доктор, было написано на английском Языке. Временами, поймав на себе чей-либо жалобный Взгляд, молча просивший разъяснения, Доктор останавливался и переводил только что Прочитанное на французский, испанский, Баски и итальянский языки. Слышались сдавленные рыдания и глухие удары в грудь. Тонущее судно продолжало погружаться в воду. Когда чтение было окончено, доктор разложил Пергамент на крыше рубки, взял перо и на оставленном Для подписи месте под текстом вывел свое имя доктор Гернардус Гейстмюнде. Затем, обратившись к людям, окружавшим его, Сказал: "Подойдите и подпишитесь". Первой подошла уроженка Бискайи, Взяла перо и подписалась Асунсьон. Затем передала перо ирландке, которая, Будучи неграмотной, поставила крест. Доктор рядом с крестом приписал: Барбара Фермой с Острова Тирифа, что в Ибудах. Потом протянул перо главарю шайки. Тот подписался Гаиздорра Капталь. Генуэзец вывел под этим свое имя Джанжиратте. Уроженец Лангедока подписался Жан Катурс по Прозванию Нарбонец. Провансалец подписался Люкпьер Капгаруб из Магонской Каторжной тюрьмы. Под этими подписями доктор сделал Примечание: "Из трех человек, составлявших экипаж Урки, судовладельца унесло волною в море. Остальные два подписались ниже". Оба матроса проставили под этим свои имена. Уроженец Северной Бискайи подписался Гольдоазун. Уроженец Южной Бискайи подписался Аве-Мария Вор. Покончив с этим делом, доктор кликнул: "Капгаруб!". "Есть", отозвался провансалец. "Фляга хардкванана у тебя?" "Да". "Дай-ка ее мне". Капгаруб выпил последний глоток водки и протянул Флягу доктору. Вода в трюме прибывала с каждой Минутой. Судно все больше и больше погружалось в Море. Скошенная к краям палуба медленно затоплялась Плоской, постепенно возраставшей волной. Все сбились в кучу на изгибе палубы. Доктор просушил на пламени факела еще влажные Подписи, сложил пергамент тонкой трубкой, Чтобы он мог пройти в горлышко фляги, и всунул Его внутрь. Потом потребовал: "Пробку!" "Не знаю, где она", ответил Капгаруб. "Вот обрывок гинь-лапаря", предложил Жакка Турс. Доктор заткнул флягу кусочком несмоленного троса и Приказал: "Смолы!" Гольдоазун отправился на нос, погасил пеньковым Тушилом догоревшую в гранате паклю, Снял самодельный фонарь с форштевня и принес его Доктору. Граната была до половины наполнена кипящей Смолой. Доктор погрузил горлышко фляги в смолу, Затем вынул его оттуда. Теперь фляга, заключавшая в себе подписанный всеми Пергамент, была закупорена и засмолена. "Готово", сказал доктор. И в ответ из уст всех присутствующих вырвался Невнятный разноязыкий лепет, походивший на мрачный Гул катакомб. "Да будет так! Грешен. Mea culpa. Asese. Arorai. Amen". Восклицания потонули во мраке, Подобно угрюмым голосам строителей Вавилонской Башни, испуганных безмолвием неба, Отказывавшегося внимать им. Доктор повернулся спиной к своим товарищам по Преступлению и несчастью и сделал несколько шагов к Борту. Подойдя к нему вплотную, он устремил взор в Беспредельную даль и с чувством произнес: "Со мной ли ты?" Он обращался, вероятно, к какому-то призраку. Судно оседало все ниже и ниже. Позади доктора все стояли, погруженные в свои думы. Молитва неодолимая сила. Они не просто склонились в молитве, они словно Сломились под ее тяжестью. В их раскаянии было нечто непроизвольное. Они беспомощно никли, как никнет в безветрие парус. И мало-помалу эти сбившиеся в кучу суровые люди с Опущенными головами и молитвенно сложенными руками Принимали, хотя и по-разному, сокрушенную позу Отчаяния и упования на Божью милость. Быть может, то было отсветом разверзвшейся перед Ними пучины, но на эти разбойничьи лица теперь легла Печать спокойного достоинства. Доктор снова подошел к ним. Каково бы ни было его прошлое, этот старик в Минуту роковой развязки казался величественным. Безмолвие черных пространств, окружавших корабль, Хотя и занимало его мысли, но не повергало в Смятение. Этого человека нельзя было застигнуть Врасплох. Спокойствие его не мог нарушить даже ужас. Его лицо говорило о том, что он постиг величие Бога. В облике этого старика, этого углубленного в свои Мысли преступника, была торжественность пастыря, Хотя он об этом и не подозревал. Он промолвил: "Слушайте". И посмотрев с минуту в пространство, Прибавил: "Пришел наш смертный час". Взяв факел из рук Авы-Марии, он взмахнул им в Воздухе. Стая искр оторвалась от пламени, Взлетела и рассеялась во тьме. Доктор бросил факел в море, факел потух. Последний свет погас. Воцарился непроницаемый мрак. Казалось, над ними закрылась могила. И в этой темноте раздался голос доктора: "Помолимся". Все опустились на колени. Теперь они стояли уже не на снегу, а в Воде. Им оставалось жить лишь несколько минут. Один только доктор не преклонил колен. Снежные хлопья падали, усеивая его фигуру белыми, Похожими на слезы звездочками и выделяя ее на черном Фоне ночи. Это была говорящая статуя мрака. Он перекрестился и возвысил голос, Меж тем как палуба у него под ногами уже Начала вздрагивать толчками, предвещающими близость Момента окончательного погружения судна в воду. Он произнес: "Отче наш, иже еси на небесех". Провансалец повторил это по-французски: "Notre père qui est aux cieux". Ирландка повторила на своем языке, Понятном уроженке Бискайи: "Ard na Athair atá ar Neamh". Доктор продолжал: "Да святится имя твое". "Que votre nom soit sanctifié", перевел провансалец. "Noimtar thanim", сказала ирландка. "Да приидет царствие твое", продолжал доктор. "Que votre règne arrive", повторил провансалец. "Tiigiad do ríocht", подхватила ирландка. Они стояли на коленях, и вода доходила им до Плеч. Доктор продолжал: "Да будет воля твоя". "Que votre volonté soit faite", пролепетал Провансалец. У обеих женщин вырвался вопль: "Deonatar do thoil araon chalamh". "Как на небе, так и на земле", Произнес доктор. Никто не отозвался. Он посмотрел вниз. Все головы были под водой. Никто не встал. Стоя на коленях, они без сопротивления дали воде Поглотить себя. Доктор взял в правую руку флягу, Стоявшую на крышке рубки, Поднял ее над головой. Судно шло ко дну. Погружаясь в воду, доктор шепотом договаривал Последние слова молитвы. С минуту над водой виднелась еще его грудь, Потом только голова, наконец, лишь рука, Державшая флягу, как будто он показывал ее Бесконечности. Но вот исчезла и рука. Поверхность моря стала гладкой, как у оливкового Масла, налитого в бочку. Все падал и падал снег. Какой-то предмет вынырнул из пучины и во Мраке поплыл по волнам. Это была засмоленная фляга, державшаяся на воде Благодаря плотной ивовой плетенке.