Человек, который смеется, Том 1, Чт. 35

Книга вторая: Гуюмплен и Дея. Глава первая. В этой главе показывается лицо человека, Которого до сих пор знали только по его поступкам. Природа не пожалела своих даров для Гуюмплена. Она наделила его ртом, открывающимся до ушей, Ушами, загнутыми до самых глаз, Бесформенным носом, созданным для того, Чтобы на нем подпрыгивали очки фигляра, И лицом, на которое нельзя было взглянуть без смеха. Мы сказали, что природа щедро осыпала Гуюмплена Своими дарами. Но было ли это делом одной природы? Не помог ли ей кто-нибудь в этом? Глаза, как две узкие щелки, зияющие отверстие вместо Рта, плоская шишка с двумя дырками вместо ноздрей, Сплющенная лепешка вместо лица, в общем, Нечто, являющееся как бы воплощением смеха. Было ясно, что природа не могла создать такое Совершенное произведение искусства без посторонней Помощи. Но всегда ли смех выражает веселье, Если при встрече с этим фигляром, ибо Гуюмплен был Фигляром, после того, как рассеивалось Первоначальное веселое впечатление, Вызываемое наружностью этого человека, В него вглядывались более внимательно. На его лице замечали признаки мастерской работы. Такое лицо не случайная игра природы, Но плод чьих-то сознательных усилий. Такая законченная отделка не свойственна природе. Человек бессилен сделать из себя красавца, Но обезобразить себя вполне в его власти. Вы не превратите готтентотский профиль в римский, Но из греческого носа легко сделайте нос калмыка. Для этого достаточно раздавить переносицу и Расплющить ноздри. Недаром же вульгарная средневековая латынь создала Глагол деназаре. Не был ли Гуюмплен в детстве столь достойным Внимания, чтобы кто-то занялся изменением его лица? Возможно, хотя бы только с целью показывать его и Наживать на этом деньги. Судя по всему, над этим лицом поработали искусные Фабриканты уродов. Очевидно, какая-то таинственная и, По всей вероятности, тайная наука, Относившаяся к хирургии, так как алхимия относится к Химии, исказила, несомненно, еще очень в раннем Возрасте его природные черты и умышленно создала это Лицо. Это было проделано по всем правилам науки, Специализирующейся на надрезах, Заживления тканей и наложения швов. Был увеличен рот, рассечены губы, Обнажены десны, вытянуты уши, переломлены хрящи, Сдвинуты с места брови и щеки, Расширен скуловой мускул. После этого швы и рубцы были заглажены и на Обнаженные мышцы натянута кожа с таким расчетом, Чтобы навеки сохранить на этом лице зияющую гримасу Смеха. Так возникла в руках искусного ваятеля эта маска Гуюмплен. С таким лицом люди не рождаются. Как бы там ни было, маска Гуюмплена удалась на Славу. Гуюмплен был даром провидения для всех Скучающих людей. Какого провидения? Не существует ли наряду с провидением божественным и Провидение дьявольское? Мы ставим этот вопрос, не разрешая его. Гуюмплен был скоморохом. Он выступал перед публикой. Ничто не могло сравниться с производимым им Впечатлением. Он исцелял ипохондрию одним лишь своим Видом. Людям, носившим траур, приходилось избегать Гуюмплена, ибо с первого же взгляда они невольно Начинали смеяться до неприличия. Однажды явился палач. Гуюмплен заставил и его расхохотаться. Увидев Гуюмплена, люди хватались за бока. Он только раскрывал рот, как все покатывались от Смеха. Он был полюсом, противоположным печали. Сплин находился на одном конце, Гуюмплен на другом, Поэтому-то на всех ярмарках и площадях за ним Установилась лестная слава непревзойденного урода. Гуюмплен вызывал смех своим собственным смехом, Однако сам он не смеялся. Смеялось его лицо, но не он сам. Смеялась только эта чудовищная физиономия, Созданная игрой случая или особым искусством. Гуюмплен тут был ни при чем. Внешний облик его не зависел от его внутреннего Состояния. Он не мог согнать со своего лба, Со щек, с бровей, с губ этот непроизвольный смех. Это был смех автоматический, казавшийся особенно Заразительным именно потому, что он застыл навсегда. Никто не мог устоять перед этим осклабившимся ртом. Два судорожных движения рта действуют заразительно. Это смех и зевота. В результате таинственной операции, которой, По всей вероятности, подвергся Гуюмплен в детстве, Все черты его лица вызывали это впечатление смеха. Вся его физиономия сосредоточилась только на этом Вырождении, подобно тому, как все спицы колеса Сосредотачиваются в ступице. Какие бы чувства ни волновали Гуюмплена, Они только усиливали это странное выражение веселья, Вернее, обостряли его. Удивление, страдание, гнев или жалость только резче Подчеркивали веселую гримасу этих мускул. Заплачь он, его лицо продолжало бы смеяться. Что бы ни делал Гуюмплен, чего бы он ни Желал, о чем бы ни думал, стоило ему лишь Поднять голову, как толпа, если только возле него Была толпа, разражалась громовым хохотом. Представьте себе голову веселой Медузы. Неожиданное зрелище нарушало привычное течение Мыслей и заставляло смеяться Некогда в Древней Греции на фронтонах театров красовалась бронзовая Смеющаяся маска. Маска эта называлась комедией. Бронзовая личина как будто смеялась и вызывала смех, Но вместе с тем хранила печать задумчивости. Пародия, граничащая с безумием, Ирония, близкая к мудрости, сосредоточивались и Сливались воедино в этом лице. Заботы, печали, разочарования, Отвращение к жизни отражались на этом бесстрастном Челе и порождали мрачный итог веселость. Один угол рта, обращенный к человечеству, Был приподнят насмешкой, другой, Обращенный к богам, кощунством. Люди приходили к этому совершеннейшему образу Сарказма, чтобы столкнуть с ним тот запас иронии, Который каждый из нас носит в себе. И толпа, беспрерывно сменявшаяся перед этим Воплощением смеха, замирала от восторга при виде Застывшей издевательской улыбки. Если бы эту мрачную маску античной комедии надеть на Лицо живого человека, можно было бы получить Представление о лице Гуюмплена. На плечах у него была голова, казавшаяся сатанинской Смеющейся маской. Какое бремя для человеческих плеч, Какой вечный смех! Вечный смех. Объяснимся. Если верить манихеям, доброе начало отступает перед Враждебным, злым началом, и у самого Бога бывают Перерывы в бытии. Условимся также насчет того, что такое воля. Мы не допускаем, чтобы она всегда была бессильна. Всякое существование похоже на письмо, Смысл которого изменяется постскриптумом. Для Гуюмплена постскриптумом было следующее: Огромным усилием воли, на котором он сосредотачивал Все свое внимание, когда никакое волнение не Отвлекало его и не ослабляло этого напряжения, Он иногда умудрялся согнать этот непрестанный смех Со своего лица и набросить на него некий трагический Покров. И в такие минуты его лицо вызывало у Окружающих уже не смех, а содрогание ужаса. Заметим, что Гуюмплен очень редко прибегал к этому Усилию, так как оно стоило ему мучительного труда и Невыносимого напряжения. Достаточно было к тому же малейшей рассеянности, Малейшего волнения, чтобы прогнанный на минуту Неудержимый, как морской прибой, смех снова Появлялся на его лице и обнаруживал себя тем резче, Чем сильнее было это волнение. За исключением таких случаев Гуюмплен смеялся вечно. Глядя на Гуюмплена, люди смеялись, Но, посмеявшись, отворачивались. Особенно сильное отвращение вызывал он у женщин. И в самом деле, этот человек был ужасен. Судорожный хохот зрителей был своего рода данью, И ее выплачивали весело, но почти бессознательно. Когда же приступ смеха затихал, смотреть на Гуюмплена становилось для женщин совершенно Нестерпимо. Они опускали глаза и старались не глядеть на него. Между тем он был высок ростом, хорошо сложен, Ловок и нисколько не уродлив, если не считать лица. Это было еще одним признаком, подтверждающим Предположение, что наружность Гуюмплена была скорее Делом рук человеческих, нежели произведением Природы. Красоте сложения Гуюмплена должна была Соответствовать, по всей вероятности, и красота Лица. При рождении он был, несомненно, Таким же ребенком, как и все другие дети. Тело его не тронули, а перекроили только лицо. Гуюмплен был созданием чьей-то злонамеренной воли. По крайней мере, это было очень похоже на истину. Зубов у него не вырвали. Зубы необходимы для смеха, они остаются и в черепе Мертвеца. Операция, произведенная над ним, Должно быть, была ужасна. Он не помнил о ней, но это вовсе не Доказывало, что он ей не подвергся. Такая работа хирурга-ваятеля могла увенчаться Успехом только в том случае, если ее объектом был Младенец, который не сознавал, что с ним происходит И легко мог принять нанесенные раны за болезнь. К тому же в те времена, как помнит читатель, Усыпляющие и болеутоляющие средства были уже Известны. Только тогда это называли колдовством. В наши дни это называют анестезией. Наделив Гуюмплена такой маской, люди, Взрастившие его, развили в нем задатки будущего Гимнаста и атлета. Путем умело подобранных акробатических упражнений Его суставам была придана способность выворачиваться В любую сторону. Тело получило резиновую гибкость, И сочленения двигались подобно шарнирам. Ничто не было упущено в воспитании Гуюмплена для Того, чтобы с малолетства подготовить его к Мастерству фигляра. Его волосы раз навсегда были выкрашены в цвет охры Секрет, вновь найденный в наши дни. Им пользуются красивые женщины, и то, Что некогда считалось уродством, теперь считается Признаком красоты. У Гуюмплена были рыжие волосы, а краска, Очевидно едкая, сделала их жесткими и грубыми на Ощупь. Под рыжей гривой, скорее похожей на щетину, Чем на волосы, скрывался прекрасно развитый череп Достойное вместилище мысли. Какова бы ни была операция, уничтожившая гармонию Лица и изуродовавшая его мускулы, Она оказалась бессильной изменить черепную коробку. Лицевой угол Гуюмплена поражал своей мощью. За этой смеющейся маской таилась душа, Склонная, как у всех людей, предаваться мечтам. Впрочем, смех Гуюмплена был настоящим талантом. Он не мог избавиться от него и потому извлекал Из него пользу. Этим смехом он добывал себе пропитание. Гуюмплен, читатели, вероятно, уже догадались об этом Был тот самый ребенок, которого покинули в зимний Вечер на Портлендском берегу и который нашел себе Приют в бедном домике на колесах в Уэмите. Глава вторая. Дея. Ребенок стал взрослым мужчиной. Прошло пятнадцать лет. Шел тысяча семьсот пятый год. Гуюмплену должно было исполниться двадцать пять лет. Урсус оставил у себя тогда обоих детей, Образовав маленькую кочующую семью. Урсус с Гомо состарились. Урсус совсем облысел, Волк поседел. Продолжительность жизни волков не установлена с Такой точностью, как продолжительность жизни собак. По данным Молена, некоторые волки достигают Восьмидесятилетнего возраста, в том числе малый Купар Cavevorus и вонючий волк Canis Nubilus, описанный Сэем. Девочка, найденная на груди мертвой женщины, Превратилась теперь в шестнадцатилетнюю девушку с Бледным лицом, обрамленным темными волосами, Довольно высокую, стройную и хрупкую, С таким тонким станом, что казалось, Он переломится, едва прикоснешься к нему. Девушка была дивно хороша, но глаза ее, Полные блеска, были незрячи. Роковая зимняя ночь, свалившая в снег нищенку и ее Младенца, нанесла сразу двойной удар убила мать и Ослепила дочь. Темная вода навсегда сделала неподвижными зрачки Ребенка, ставшего теперь взрослой девушкой. На лице ее, непроницаемом для света, Эта горечь разочарования выражалась в печально Опущенных углах губ. Ее большие ясные глаза отличались странным Свойством: угаснув для нее, они сохранили свою Лучезарность для окружающих. Таинственные светильники, озарявшие только внешний Мир, это лишенное света существо излучало свет. Потухшие глаза были исполнены сияния. Эта пленница мрака освещала тьму, В которой она жила. Из глубины безысходной темноты, Из-за черной стены, именуемой слепотою, Она посылала в пространство яркие лучи. Она не видела нашего солнца, но в ней отражалась Сущность его. Ее мертвый взор обладал неподвижностью, Свойственной небесным светилам. Она была воплощением ночи и горела, как звезда, Горела в этой непроницаемой тьме, Ставшей ее собственной стихией. Урсус, помешанный на латинских именах, Окрестил ее Деей. Он предварительно посоветовался с Волком. "Ты представляешь человека, сказал он. Я представляю животное, мы с тобой представители Земного мира. Пусть же эта малютка будет Представительницей мира небесного. Ее слабость на самом деле всемогущество. Таким образом, в нашей лачуге будет заключена отныне Вся Вселенная. Мир человеческий, мир животный, Мир божественный." Волк ничего не возразил, и найденыш стал называться Деей. Что касается Гуюмплена, Урсусу не пришлось Ломать себе голову, чтобы придумать для него имя. В то самое утро, когда он узнал, что мальчик Обезображен и что девочка слепа, он спросил: "Как звать тебя, мальчик?" "Меня зовут Гуюмпленом", ответил ребенок. "Что ж, Гуюмплен так Гуюмплен", сказал Урсус. Дея помогала Гуюмплену в его выступлениях. Если бы можно было подвести итог всей совокупности Человеческих несчастий, он нашел бы свое воплощение В Гуюмплене и Дее. Казалось, оба они явились на землю из мира теней. Гуюмплен из той его области, где царит ужас. Дея из той, где царит тьма. Их существования были сотканы из различного рода Мрака, заимствованного у чудовищных полюсов вечной Ночи. Дея носила этот мрак внутри себя, Гуюмплен на своем лице. В Дее было что-то призрачное. Гуюмплен был подобен привидению. Дея была окружена черной бездной. Гуюмплена окружало нечто худшее. У зрячего Гуюмплена была ужасная возможность, От которой слепая Дея была избавлена, возможность Сравнивать себя с другими людьми. Но в положении Гуюмплена, если только допустить, Что он старался дать себе в нем отчет, сравнивать Значило перестать понимать самого себя. Иметь, подобно Дее, глаза, в которых не отражается Внешний мир, несчастье огромное, Однако меньшее, чем быть загадкой для самого себя. Чувствовать в мире отсутствие чего-то, Что является тобою самим, видеть Вселенную и не Видеть себя в ней. На глаза Деи был накинут покров мрака, На лицо Гуюмплена была надета маска. Как выразить это словами? На Гуюмплене была маска, выкроенная из его живой Плоти. Он не знал своих подлинных черт. Они исчезли, их подменили другими чертами. Его истинного облика уже не существовало. Голова жила, но лицо умерло. Он не мог вспомнить, видел ли он его когда-нибудь. Для Деи, так же, как и для Гуюмплена, Род человеческий был чем-то внешним, Далеким от них. Она была одинока, Он тоже. Одиночество Деи было мрачным. Она не видела ничего. Одиночество Гуюмплена было зловещим. Он видел все. Для Деи весь мир не выходил за пределы ее Слуха и осязания. Все существующее было ограничено, Почти не имело протяженности, обрывалось в двух Шагах от нее. Бесконечной представлялась только Тьма. Для Гуюмплена жить значило вечно видеть перед Собою толпу, с которой ему никогда не суждено было Слиться. Дея была изгнанницей из царства света. Гуюмплен был отверженным среди живых существ. Оба они имели все основания отчаяться. И он и она переступили мыслимую черту человеческих Испытаний. При виде их всякий, Призадумавшись, почувствовал бы к ним безмерную Жалость. Как они должны были страдать! Над ними явно тяготел злобный приговор судьбы, И рок никогда еще так искусно не превращал жизнь Двух ни в чем не повинных существ в сплошную Муку, в адскую пытку. А между тем они жили в раю. Они любили друг друга. Гуюмплен обожал Дею. Дея боготворила Гуюмплена. "Ты прекрасен, говорила она ему.