Человек, который смеется, Том 1, Чт. 21

Глава пятая. Причуды мизантропа. Какой-то странный пугающий скрежет донесся до него Из темноты. Тут было от чего попятиться назад. Однако он пошел вперед. Тому, кого удручает безмолвие, Приятно даже рычание. Эта свирепо разверстая пасть ободрила его. Угроза сулила какой-то выход. Здесь неподалеку было живое, не погруженное в сон Существо, хотя бы и дикий зверь. Он пошел в ту сторону, откуда доносилось рычание. Он повернул за угол и при мертвенно тусклых отсветах Снега увидел какое-то темное сооружение, Приютившееся у самой стены. Не то повозку, не то хижину. Оно стояло на колесах, значит, повозка. Но у него была крыша, как у дома, значит, Людское жилье. Над крышей торчала труба, Из трубы шел дым. Дым был красноватого цвета, что свидетельствовало о Жарко горящем очаге. Петли, приделанные снаружи на стене, Указывали на то, что здесь устроена дверь, А сквозь четырехугольное отверстие в середине двери Виден был свет, горевший в хижине. Ребенок подошел ближе. Существо, издававшее рычание, почуяло его, Когда он приблизился к повозке. Угрожающие звуки стали еще яростнее. Это уже было не глухое ворчание, а громкий вой. Он услыхал лязг натянувшейся цепи, И внезапно между задними колесами повозки под самой Дверью блеснул двойной ряд острых белых клыков. В ту же минуту, как между колесами показалась Звериная морда, в четырехугольное отверстие двери Просунулась чья-то голова. "Молчать!" крикнула голова. Вой прекратился. Голова спросила: "Есть тут кто-нибудь?" Ребенок ответил: "Да". "Кто?" "Я". "Ты? Кто ты? Откуда ты?" "Я устал", сказал ребенок. "А который теперь час? Я озяб. Что ты там делаешь?" "Я голоден". Голова возразила: "Не всем же быть счастливым, как лорды. Убирайся прочь". Голова скрылась, Форточка захлопнулась. Ребенок опустил голову, прижал к себе спящую малютку И собрал последние силы, чтобы снова тронуться в Путь. Он уже отошел на несколько шагов от возка, Но в то самое время, как закрылась форточка, Распахнулась дверь и опустилась подножка. Голос, только что говоривший с мальчиком, сердито Окликнул его из глубины возка: "Ну что ж ты Не входишь?" Ребенок обернулся. "Входи же", продолжал голос. "И откуда это еще взялся на мою беду такой Негодяй? Голоден, озяб, а входить не хочет". Ребенок, которого одновременно прогоняли и звали, Стоял, не двигаясь. Голос продолжал: "Говорят тебе, входи, бездельник". Мальчик наконец решился и уже занес ногу на первую Ступеньку лестницы, но в эту минуту под тележкой Послышалось рычание. Он отступил. Из-под возка опять показалась разинутая Пасть. "Молчаать!" Крикнул человеческий голос. Пасть исчезла, рычание прекратилось. "Вылезай", продолжал человек. Ребенок с трудом поднялся по трем ступенькам Лестницы. Его движениям мешала девочка, Которую он держал на руках. Она вся закоченела, хотя так плотно была закутана в Куртку, что ее совсем не было видно. Это был какой-то бесформенный сверток. Одолев все три ступеньки, мальчик остановился на Пороге. В домике не горело ни одной свечи, Вероятно, из нищенской экономии. Он был освещен лишь красноватым отблеском, Вырывавшимся из дверцы чугунной печки, Где потрескивал торф. На печке стояла дымившаяся миска и горшок, В котором, по-видимому, готовилось какое-то кушанье. От него шел приятный запах. Все убранство домика состояло из сундука, Скамьи и подвешенного к потолку незажженного фонаря. По стенам на подставках было укреплено несколько Полок и вбит ряд крюков, на которых висела разная Утварь. На полках и отдельно на гвоздях поблескивала Стеклянная и медная посуда, перегонный куб, Колба, похожая на сосуд для плавления воска, И множество странных предметов, Назначение которых ребенок не мог себе объяснить и Которые составляют кухню химика. Домик имел продолговатую форму. Печь помещалась в самой глубине. Это была даже не клетушка, а деревянный ящик не Слишком больших размеров. Снаружи домик был освещен снегом сильнее, Чем изнутри печкой. Полумрак, наполнявший каморку, Скрадывал все очертания. Тем не менее, благодаря отсвету пламени, Можно было прочитать на потолке слова, Написанные крупными буквами: "Урсус философ". В самом деле, ребенок очутился в жилище Гомо и Урсуса. Рычание, которое мы только что слышали, Было рычанием Гомо, а голос голосом Урсуса. Переступив порог, ребенок увидел около печки Высокого пожилого мужчину, худощавого и гладко Выбритого. Он был одет во что-то серое и стоял, Упираясь лысым черепом в самый потолок. Человек этот не мог приподняться на носки. Каморка была высотою как раз в его рост. "Входи", сказал человек. Это был Урсус. Ребенок вошел. "Узелок положи вон туда". Ребенок, боясь испугать и разбудить малютку, Бережно опустил на сундук свою ношу. Мужчина продолжал Что это ты так осторожно кладешь? Мощи там у тебя, что ли? Уж не боишься ли ты разорвать свое тряпье? Ах, мерзкий бездельник! В такой час слоняться по улицам. Кто ты? Отвечай. Впрочем, не надо никаких разговоров. Сперва проделаем самое неотложное. Ты прозяб, ступай, погрейся. И взяв мальчика за плечи, он толкнул его к Печке. Ну и промок же ты! Ну и замерз же ты! И в таком-то виде ты смеешь являться в чужой Дом. Ну-ка, сбрасывай поскорей с себя эту ветошь, Негодяй! И с лихорадочной поспешностью он одной рукой сорвал С него лохмотья, которые от одного прикосновения Рвались на клочья, а другою снял с гвоздя мужскую Рубашку и вязаную фуфайку. Ну, напяливай на себя. Выбрав из вороха тряпок шерстяной лоскут, Он принялся растирать перед огнем руки и ноги Нагого, остолбеневшего от неожиданности и близкого к Обмороку ребенка, которому в эту минуту блаженного Тепла показалось, что он попал на небо. Растерев мальчику все тело, человек ощупал его Ступни. Ну, Кощей, ничего у тебя не отморожено. А я-то, дурень, боялся, не отморозил ли он себе Передние или задние лапы. На этот раз ты еще не калека. Одевайся. Ребенок натянул на себя рубашку, А поверх нее старик накинул на него фуфайку. Теперь он пододвинул ногой скамью, Толкнул на нее ребенка и пальцем показал на миску, От которой шел пар. В этой миске ребенку снова явилось небо, На этот раз в виде картошки с салом. Раз голоден, так ешь. Достав с полки черствую горбушку хлеба и железную Вилку, он протянул их ребенку. Тот не решался взять. Уж не прикажешь ли накрыть для тебя стол? Заворчал мужчина. И он поставил миску мальчику на Колени. Лопай все это. Голод взял верх над изумлением. Ребенок принялся за еду. Бедняжка не ел, а пожирал убогую снедь. В каморке слышался веселый хруст жестких корок, Которые он уплетал. Хозяин ворчал: И куда это ты торопишься, Обжора? Ну и жаден же негодяй! Эти голодные канальи едят так, что тошно становится. То ли дело лорды. Любо посмотреть, как они кушают. Мне случалось видеть герцогов за столом. Они совсем ничего не едят. Вот что значит благородное воспитание. Правда, они пьют. Ну, ешь до отвала, поросенок. Голодное брюхо к учению глухо. Ругательства, которыми хозяин осыпал своего гостя, Не производили на него особого впечатления, Тем более что они явно противоречили той доброте, Которую проявил к нему Урсус. К тому же все внимание ребенка было всецело Поглощено двумя желаниями: согреться и поесть. Продолжая негодовать, Урсус между тем ворчал себе Под нос. Я видел, как ужинал сам король Иаков. Это было в Банкетинг-хаузе, где по стенам висят Картины знаменитого Рубенса. Его величество даже не притронулся ни к чему. А этот нищий знай набивает себе живот. Недаром живот и животное слова одного корня. И дернуло же меня нелегкое забраться в этот Уэмет, Чтоб ему провалиться! С самого утра ничего не продал. Краснобаствовал перед снегом, играл на флейте для Урагана. Не заработал ни одного фартинга, А вечером тут как тут нищие. Ну и гнусный край! Только и знаешь, что с дураками прохожими Состязаться, кто кого надует. Они стараются отделаться от меня жалкими грошами, А я стараюсь всучить им какое-нибудь целительное Снадобье. Но сегодня, как назло, Ничего, решительно ничего, ни одного болвана на Перекрестке, ни одного пенни в кассе. Ешь, исчадие ада, уплетай за обе щеки, Грызи, глотай. Ой, мы живем в такое время, когда ничто не Может сравниться с наглостью лизоблюдов. Жрей на мой счет, паразит. Это не голодный ребенок, а людоед. Это не аппетит, а звериная жадность. Тебя, видно, разъедает изнутри какая-то зараза. Кто знает, уж не чума ли? У тебя чума, разбойник? Что если она перебросится на Гомо? Ну нет, подыхай один, подлое отродье. Не хочу я, чтоб умер мой волк. Однако я и сам проголодался. Надо прямо сказать, пренеприятный случай. Сегодня я проработал до глубокой ночи. Бывают такие обстоятельства в жизни, Когда человеку нужно что-нибудь до зарезу. Нынче вечером мне во что бы то ни стало Надо было поесть. Сижу я здесь один, развел огонь. Всего-то припасов у меня: две картошки, горбушка Хлеба, ломтик сала да капля молока. Ставлю я все это подогреть и думаю: Ладно, попробую как-нибудь этим насытиться. Трах! Надо же было, чтобы этот крокодил свалился мне На голову, ни слова не говоря, становится между мной И моей пищей. И вот в моей трапезной хоть Шаром покати. Ешь, щука, ешь, акула. Хотелось бы знать, во сколько рядов зубы у тебя В пасти. Жри, волчонок. Нет, беру это слово назад из уважения к волкам. Глотай мой корм, удав. Работал, работал, а в желудке пусто, Горло пересохло, в поджелудочной железе боль, Все кишки свело. Трудился до поздней ночи. И вот моя награда: смотрю, как ест другой. Что ж, так и быть. Разделим ужин пополам. Ему хлеб, картошка и сало, мне молоко. В эту минуту каморка огласилась протяжным и жалобным Криком. Урсус насторожился. И еще кричишь, мошенник, чего ты орешь? Мальчик повернулся к нему Было очевидно, Что кричит не он. Рот у него был полон. Крик не прекращался. Урсус направился к сундуку. "Да это твой сверток орет! Долина Иосафата, вот уж и свертки стали горланить. Чего это он раскаркался?" Он развернул куртку, из нее показалась головка Младенца, надрывавшегося от крика. "Это еще кто там? Спросил Урсус. Что это такое? Еще один. Этому конца не будет. Караул, в ружье, капрал, взвод вперед! Вторичная тревога. Что это ты мне принес, бандит? Разве ты не видишь, что она хочет пить? Значит, надо ее напоить. Ничего не поделаешь, придется, видно, Остаться и без молока". Он выбрал из кучи хлама лежавшего на полке несколько Ветошек, губку и пузырек, продолжая все время Яростно ворчать: "Проклятый край". Потом осмотрел малютку. "Девчонка. Можно по визгу узнать. Это тоже насквозь промокла". Он сорвал с нее так же, как с мальчика, Тряпье, в которое она была укутана, И завернул ее в обрывок грубого холста. Дырявый, но чистый и сухой. Внезапное и быстрое переодевание окончательно Растревожило малютку. "Ну и мяучит, пощады нет", промолвил он. Он откусил зубами продолговатый кусок губки, Оторвал от тряпки четырехугольный лоскут, Вытянул из него нитку, снял с печки горшок с Молоком, перелил молоко в пузырек, Наполовину воткнул губку в горлышко, Прикрыл ее лоскутком, обвязал холст ниткой, Приложил пузырек к щеке, чтобы убедиться, Что он не слишком горяч, и взял под мышку Спеленутого младенца, продолжавшего неистово Кричать: "На, поужинай, негодная тварь, Вот тебе соска". И он сунул ей в рот Горлышко пузырька. Малютка стала с жадностью сосать. Он поддерживал склянку в наклонном положении, Продолжая ворчать: "Все они на один образец Негодные. Как только преподнесешь, Чего им хочется, так и замолкают". Малютка глотала молоко так торопливо и с такой Жадностью впилась в искусственную грудь, Протянутую ей этим ворчливым провидением, Что закашлялась. "Да ты захлебнешься! Сердито буркнул Урсус. Смотри-ка, тоже обжора хоть куда". Он отнял у нее губку, выждал, пока прошел кашель, Затем снова сунул ей в рот пузырек, говоря: "Соси, дрянь ты эдакая". Тем временем мальчик положил вилку. Он смотрел, как малютка сосет молоко, и забыл о Еде. За минуту до этого, когда он утолял свой Голод, в его взгляде было только удовлетворение. Теперь же этот взгляд выражал признательность. Он смотрел на возвращающуюся к жизни малютку. Окончательное воскрешение девочки, Вырванной из объятий смерти, исполнило его взор Неизъяснимо радостным блеском. Урсус продолжал сердито ворчать сквозь зубы. По временам мальчик поднимал на него глаза, Влажные от слез. Бедное создание, хоть его и осыпали руганью, Было глубоко растрогано, но не умело выразить Словами волновавших его чувств. Урсус гневно накинулся на него: "Будешь ты есть Наконец". "А вы? Дрожа всем телом, спросил ребенок, в глазах которого Стояли слезы. Вам ничего не останется". "Ешь все, говорят тебе, дьявольское отродье. Здесь и тебе одному еле хватит, если для меня Было мало".