Человек, который смеется, Том 2, Чт. 11

Глава седьмая. Трепет. Услыхав, как заскрипела всеми петлями и захлопнулась Входная дверь, Гуйплен содрогнулся. Ему показалось, что эта только что закрывшаяся за Ним дверь была рубежом между светом и мраком, Между миром земных радостей и царством смерти, Что все, что освещает и согревает солнце, Осталось позади, что он переступил пределы жизни, Очутился вне ее. Сердце у него болезненно сжалось. Что с ним намерены сделать? Что все это значит? Где он? Он ничего не видел вокруг себя. Его окружала непроглядная тьма. Как только закрылась дверь, он как будто мгновенно Ослеп. Оконце тоже захлопнулось. Не было ни отдушины, ни фонаря. Обычная мера предосторожности в старинные времена. Запрещалось освещать внутренние ходы тюрьмы, Чтобы вновь прибывшие не могли их приметить. Гуйплен протянул руки в стороны и нащупал справа и Слева стены. Это был какой-то коридор. Мало-помалу, Бог весть откуда, сочившийся в высокое Подземелье сумеречный свет, к которому, Расширяясь, приспособился зрачок, позволил Гуйплену Различить неясные очертания тянувшегося перед ним Коридора. О суровых карательных мерах Гуйплен знал только со Слов все преувеличивавшего Урсуса. И теперь ему чудилось, будто его схватила чья-то Огромная незримая рука. Ужасно, когда нами распоряжается неведомый нам Закон. Можно сохранять присутствие духа при всяких Обстоятельствах и все-таки растеряться перед лицом Правосудия. Почему? Потому что человеческое правосудие потемки, И судьи бродят в них ощупью. Гуйплен помнил, что Урсус говорил ему о Необходимости соблюдать молчание. Ему хотелось живым вернуться к Дее. Он сознавал, что находится во власти чьего-то Произвола, и боялся раздражать тех, От кого он теперь всецело зависел. Иногда желание выяснить положение только ухудшает Его. С другой стороны, все происходившее с ним так Тяготило его, что в конце концов он не удержался И спросил: "Господа, куда вы ведете меня?". Никто не ответил ему. Сохранение полного молчания было одним из основных Правил при безмолвном аресте, и текст норманнского Закона не допускал в подобных случаях никаких Послаблений. Вводятся привратниками, блюстителями тишины. От этого молчания кровь застыла в жилах Гуйплена. До сих пор он считал себя сильным. Он не нуждался ни в чьей поддержке. Не нуждаться ни в чьей поддержке значит быть Необоримым. Он жил одиноким, воображая, Что одиночество верный залог неуязвимости. И вот внезапно он почувствовал на себе гнет некой Ужасной безликой силы. Каким способом бороться с чем-то страшным, Жестоким, неумолимым, с законом? Он изнемогал под бременем этой загадки. Неведомый прежде страх прокрался к нему в душу, Отыскав слабое место в защищавшей его броне. К тому же он совсем не спал и ничего Не ел. Он еле прикоснулся к чашке чая. Всю ночь он метался в каком-то бреду, Его и теперь лихорадило. Его мучила жажда, быть может, и голод. Пустой желудок дурно влияет на наше душевное Состояние. Со вчерашнего дня на Гуйплена обрушивалось одно Нежданное событие за другим. Его поддерживало только терзавшее его волнение. Не будь урагана, парус висел бы тряпкой. Он чувствовал себя именно таким беспомощным Лоскутом, который ветер напрягает до тех пор, Пока не превратит в лохмотья. Он чувствовал, что силы покидают его. Неужели он упадет без сознания на эти каменные Плиты? Обморок средство защиты для женщин и позор Для мужчины. Он старался взять себя в руки и Все-таки дрожал. Он испытывал ощущение человека, у которого почва Уходит из-под ног. Глава восьмая. Стон. Процессия тронулась, пошли по коридору. Никаких предварительных опросов, никакой канцелярии, Никакой регистрации. Тюремное начальство того времени не занималось Излишним бумагомаранием. Оно ограничивалось тем, что захлопывало за человеком Двери, нередко даже не зная, за что его заточили. Тюрьма вполне довольствовалась тем, что она тюрьма и Что у нее есть узники. Коридор был узким, и шествию пришлось растянуться. Шли почти гуськом: впереди жезлоносец, За ним Гуйплен, за Гуйпленом судебный пристав, За судебным приставом полицейские, Двигавшиеся вереницей вдоль всего коридора. Проход сужался все больше и больше. Теперь Гуйплен уже касался локтями обеих стен. В своде, сооруженном из залитого цементом мелкого Камня, на равном расстоянии один от другого были Гранитные выступы, и здесь потолок нависал еще ниже. Приходилось наклоняться, чтобы пройти. Бежать по коридору было невозможно. Даже тот, кто вздумал бы спастись бегством, Был бы вынужден двигаться тут шагом. Узкий коридор извивался, как кишка: Внутренность тюрьмы так же извилиста, Как и внутренности человека. Местами, то направо, то налево, чернели Четырехугольные проемы, защищенные толстыми Решетками, за которыми виднелись лестницы: Одни поднимались вверх, другие спускались вниз. Дошли до запертой двери, она отворилась, Переступили через порог, и она снова закрылась. Затем встретилась еще одна дверь, тоже пропустившая Шествие, потом третья, также повернувшаяся на Петлях. Двери открывались и закрывались как бы сами Собой. По мере того как коридор сужался, Свод нависал все ниже и ниже, так что можно Было двигаться, только согнув спину. На стенах выступала сырость, со свода капала вода. Каменные плиты, которыми был выложен коридор, Были покрыты липкой слизью, точно кишки. Какой-то бледный, рассеянный сумрак заменял свет. Уже не хватало воздуха, но всего страшнее было то, Что галерея шла вниз. Впрочем, заметить это можно было бы, Только внимательно приглядевшись. Отлогий скат в темноте становился чем-то зловещим. Нет ничего чудовищнее неизвестности, Которой идешь навстречу, спускаясь по едва заметному Склону. Спуск это вход в ужасное царство неведомого. Сколько времени шли они таким образом? Гуй Плен не мог бы сказать этого. Тревожное ожидание, словно прокатный вал, Удлиняет каждую минуту до бесконечности. Вдруг шествие остановилось. Кругом был непроглядный мрак. Коридор тут немного расширился. Гуй Плен услышал рядом с собой звук, Похожий на звон китайского гонга, Как будто удар в диафрагму бездны. Это жезлоносец ударил жезлом в железную плиту. Плита оказалась дверью. Дверь не поворачивалась на петлях, А поднималась и опускалась наподобие подъемной Решетки. Раздался резкий скрип в пазах, И глазам Гуй Плена внезапно предстал четырехугольный Просвет. Это скользнула кверху и ушла в щель, Проделанную в своде, железная плита, Точь-в-точь как поднимается дверца мышеловки. Открылся пролет. Свет, проникавший оттуда, не был дневным светом, А тусклым мерцанием. Но для расширенных зрачков Гуй Плена эти слабые лучи Были ярче внезапной вспышки молнии. Некоторое время он ничего не видел. Различить что-нибудь в ослепительном сиянии так же Трудно, как и во мраке. Затем мало-помалу его зрачки приспособились к свету Так же, как ранее они приспособились к темноте, И Гуй Плен стал постепенно различать то, Что его окружало. Свет, показавшийся ему вначале таким ярким, Постепенно ослабел и перешел в полумрак. Гуй Плен отважился взглянуть в зиявший перед ним Пролет, и то, что он увидел, было ужасно. У самых ног его почти отвесно спускалась в глубокое Подземелье десятка два крутых, Узких и стершихся ступеней, образуя нечто вроде Лестницы без перил, высеченной в каменной стене. Ступени шли до самого низа. Подземелье было круглое, со стрельчатым покатым Сводом, покоившимся на осевших устоях неравной Высоты, как это обычно бывает в подвалах, Устроенных под слишком массивными зданиями. Отверстие, служившее входом и обнаружившееся, Только когда поднялась кверху железная плита, Было пробито в каменном своде в том месте, Где начиналась лестница, так что с этой высоты взор Погружался в подземелье, точно в колодец. Подземелье занимало большое пространство. Если оно когда-то служило дном колодца, То колодец этот был циклопических размеров. Старинное выражение "яма" могло быть применено к Этому каменному мешку, только если представить его Себе в виде рва для львов или тигров. Подземелье не было вымощено ни плитами, ни Булыжником. Полом служила сырая холодная земля, Какой она бывает в глубоких погребах. Посередине подземелья четыре низкие уродливые Колонны поддерживали каменный стрельчатый навес, Четыре ребра которого сходились в одной точке, Образуя нечто напоминавшее митру епископа. Этот навес вроде тех балдахинов, Под которыми некогда ставили саркофаги, Упирался вершиной в самый свод, Образуя в подземелье как бы отдельный покой, Если можно назвать покоем помещение, Открытое со всех сторон и имеющее вместо четырех Стен четыре столба. К замочному камню навеса был подвешен круглый медный Фонарь, защищенный решеткой, словно тюремное окно. Фонарь отбрасывал на столбы, на своды, На круглую стену, смутно видневшуюся за столбами, Тусклый свет, пересеченный полосами тени. Это и был тот свет, который в первую минуту Ослепил Гуй Плена. Теперь он казался ему мерцающим красноватым Огоньком. Другого освещения в подземелье не было: Ни окна, ни двери, ни отдушины. Между четырьмя столбами, как раз под фонарем, На месте, освещенном ярче всего, лежала на земле Какая-то белая страшная фигура. Она была простерта на спине, можно было ясно Разглядеть лицо с закрытыми глазами. Туловище исчезло под какой-то бесформенной грудой. Руки и ноги, растянутые в виде креста, Были привязаны четырьмя цепями к четырем столбам, А цепи прикреплены к железным кольцам у подножья Каждой колонны. Человеческая фигура, неподвижно застывшая в ужасной Позе четвертуемого, синевато-бледным цветом кожи Походила на труп. Это было обнаженное тело мужчины. Окаменев, Гуй Плен стоял на верхней ступени Лестницы. Вдруг он услыхал хрип. Значит, это был не труп, это был живой человек! Немного поодаль от этого страшного существа, Под одной из стрельчатых арок навеса, По обе стороны большого кресла, водруженного на Широком каменном подножии Стояло двое людей в Длинных черных хламидах, а в кресле сидел одетый в Красную мантию бледный, неподвижный старик со Зловещим лицом, держа в руке букет роз. Человек, более сведущий, чем Гуюмплен, взглянув на Букет, сразу сообразил бы, в чем дело. Право судить, держа в руке пучок цветов, Принадлежало чиновнику, представлявшему одновременно И королевскую, и муниципальную власть. Лорд-мэр города Лондона и поныне отправляет Судейские функции с букетом в руке. Назначением первых весенних роз было помогать судьям Творить суд и расправу. Старик, сидевший в кресле, был шериф Суррейского Графства. Он застыл в величественной позе, Напоминая собой римлянина, облеченного верховной Властью. Кроме кресла в подземелье не было других Сидений. Рядом с креслом стоял стол, Заваленный бумагами и книгами. На нем лежал длинный белый жезл шерифа. Люди, недвижимо стоявшие по обе стороны кресла, Были доктора: один доктор медицины, Другой доктор права. Последнего можно было узнать по шапочке, Надетой на парик. Оба были в черных мантиях. Представители обеих этих профессий носят траур по Тем, кого они отправляют на тот свет. Позади шерифа на выступе каменной плиты, Служившей подножьем, сидел с пером в руке и, Видимо, собирался писать секретарь в круглом парике. На коленях у него лежала папка с бумагами, А на ней лист пергамента. Подле него на плите стояла чернильница. Чиновник этот принадлежал к числу так называемых Мешкохранителей, на что указывала сумка, Лежавшая у его ног. Такая сумка, некогда бывшая непременным атрибутом Судебного процесса, называлась мешком правосудия. Прислонившись к одному из столбов, со скрещенными на Груди руками стоял человек в кожаной одежде. Это был помощник палача. Все эти люди, замершие в мрачных позах вокруг Закованного в цепи человека, казались зачарованными. Ни один не двигался, никто не произносил ни слова. Кругом царила зловещая тишина. Место, которое видел перед собой Гуюмплен, Было застенком. Таких застенков в прежней Англии было великое Множество. Подземелье башни Бошана долгое время Служило для этой цели, так же, как подвалы тюрьмы Лоллардов. До наших дней сохранилось в Лондоне Подземелье, известное под названием Склеп Леди Плейс. В этом помещении находится камин, Где накаливались щипцы. Во всех тюрьмах, выстроенных при короле Иоанне, А Саутвурская тюрьма была типичной тюрьмой той Эпохи, имелись застенки. То, о чем сейчас будет рассказано, в ту пору Часто происходило в Англии и могло бы, Строго говоря, происходить и теперь, ибо все законы Того времени существуют и поныне. Англия представляет собой любопытное явление в том Отношении, что варварское законодательство прекрасно Уживается в ней со свободою. Что и говорить, чета образцовая. Однако некоторое недоверие к ней было бы нелишним. Случись какая-нибудь смута, и прежние карательные Меры могли бы легко возродиться. Английское законодательство прирученный тигр. Лапы у него бархатные, но когти прежние, Они только спрятаны. Обрезать эти когти было бы вполне разумно. Английские законы почти совсем не признают права. По одну сторону система карательных мер, по другую Принципы человечности. Философы протестуют против такого порядка, Но пройдет еще немало времени, прежде чем Человеческое правосудие сольется со справедливостью. Уважение к закону характерно для англичан. В Англии к законам относятся с таким почтением, Что их никогда не упраздняют. Из этого нелегкого положения, впрочем, Находят выход. Законы чтут, но их не исполняют. С устаревшими законами происходит то же, Что с состарившимися женщинами. Никто не думает насильственно пресекать Существование тех или других. На них просто перестают обращать внимание. Вот и все. Пусть себе думают на здоровье, Что они все еще красивы и молоды. Никто не позволит себе сказать им, что они отжили Свой век. Подобная учтивость и называется уважением К закону. Нормандское обычное право изборождено морщинами. Это, однако, не мешает многим английским судьям Строить ему глазки. Англичане любовно оберегают Всякие древние жестокости, если только они Нормандского происхождения. Есть ли что-нибудь более жестокое, чем виселица? В 1867 году одного человека, ирландского фения Бёрки, в мае 1867 года приговорили к четвертованию, С тем чтобы его растерзанный труп преподнести Женщине королеве. Впрочем, в Англии пыток никогда не существовало. Ведь именно так утверждает история. Что ж, у нее немалый апломб. Мэтью Вестминстерский, констатируя, Что саксонский закон, весьма милостивый и Снисходительный, не наказывал преступников смертной Казнью, присовокупляет: "Ограничиваясь только тем, Что им отрезали носы, выкалывали глаза и вырывали Части тела, являющиеся признаком пола". Только-то. Гуюмплен, растерянно остановившись на Верхней ступеньке лестницы, дрожал всем телом. Им овладел страх. Он старался вспомнить, какое преступление мог он Совершить. Молчание жезлоносца сменилось картиной Пытки. Это был шаг вперед, но шаг трагический. Мрачный облик угрожавшего ему закона принимал все Более и более загадочные очертания. Человек, лежавший на полу, снова захрипел. Гуюмплен почувствовал, что кто-то слегка толкнул его В плечо. Это был жезлоносец. Гуюмплен понял Что ему приказывают сойти вниз. Он повиновался, нащупывая ногой ступеньки, Он стал спускаться с лестницы. Ступени были узкие и крутые, высотой в восемь-девять Дюймов. Перил не было. Спускаться можно было только с большой Осторожностью. За Гуимпленом на расстоянии двух Ступенек от него следовал жезлоносец, Держа прямо перед собой железный жезл и на таком Же расстоянии позади жезлоносца судебный пристав. Спускаясь по этим ступеням, Гуимплен чувствовал, Что теряет последнюю надежду на спасение. Казалось, он шаг за шагом приближается к смерти. Каждая пройденная ступень угашала в нем какую-то Частицу света. Бледнея все больше и больше, Он достиг конца лестницы. Распластанный на земле и прикованный к четырем Столбам призрак продолжал хрипеть. В полумраке послышался голос: "Подойдите". Это сказал шериф. Гуимплен сделал шаг вперед. "Ближе", произнес голос. Гуимплен сделал еще шаг. "Еще ближе", повторил шериф. Судебный пристав прошептал Гуимплену на ухо с таким Внушительным видом, что шепот прозвучал Торжественно: "Вы находитесь перед шерифом Сейрийского графства". Гуимплен подошел почти вплотную к пытаемому, Распростертому на полу посреди подземелья. Жезлоносец и судебный пристав остановились поодаль. Когда Гуимплен, очутившись под навесом, Увидал вблизи несчастное существо, На которое он до сих пор смотрел только издали, Его страх перешел в беспредельный ужас. Человек, лежавший скованным на земле, Был совершенно обнажен, если не считать целомудренно Прикрывавшего его отвратительного лоскута, Который можно было бы назвать фиговым листом пытки и Который у римлян назывался сукцингулум, У готов крестепанус. Слово, из которого наше древнегальское наречие Образовало слово крипагне. Тело распятого на кресте Иисуса тоже было прикрыто Только обрывком ткани. Осужденному на смерть преступнику, которого видел Перед собой Гуимплен, было лет пятьдесят-шестьдесят. Он был лыс, на подбородке у него торчала редкая Седая борода. Глаза были закрыты. Широко открытый рот обнажал все зубы. Худое костлявое лицо походило на череп мертвеца. Руки и ноги, прикованные цепями к четырем каменным Столбам, образовали букву икс. Грудь и живот были у него придавлены чугунной Плитой, на которой лежало пять-шесть огромных Булыжников. Его хрип иногда переходил в едва слышный Вздох, иногда же в звериное рычание. Шериф, не расставаясь со своим букетом роз, Свободной рукой взял со стола белый жезл и, Подняв его, произнес: "Повиновение Ее Величеству". Затем положил жезл обратно на стол, Потом медленно, точно отбивая удары похоронного Колокола, сохраняя ту же неподвижность, Что и пытаемый, шериф заговорил: "Человек, закованный здесь в цепи, Внемлите последний раз голосу правосудия. Вас вывели из вашей темницы и доставили сюда. На вопросы, предложенные вам с соблюдением всех Требований формальностей, formalis verbis pressus, Вы, не обращая внимания на прочитанные вам Документы, которые вам будут предъявлены еще раз, Побуждаемый злобным духом противного человеческой Природе упорства, замкнулись в молчании и Отказываетесь отвечать судье. Это отвратительное своеволие, заключающее в себе все Признаки наказуемого по закону отказа от дачи Показаний суду и запирательства". Присяжный законовед, стоявший справа от шерифа, Перебил его с зловещим равнодушием и произнес: "Overhornessa, законы Альфреда и Годруна, Глава шестая". Шериф продолжал: "Закон уважают все, кроме разбойников, Опустошающих леса, где лани рождают детенышей". И, словно колокол, вторящий колоколу, Законовед подтвердил: "Quifaciunt vastum in forest Ubedame solent fauninare". "Отказывающийся отвечать на вопросы судьи, Продолжал шериф, может быть заподозрен во всех Пороках. Он способен на всякое злодеяние". Снова раздался голос законоведа: "Пожиратель Достояния, расточитель, мот, любострастник, Сводник, пьяница, прожигатель жизни, Лицемер, истребитель родового наследства, Растратчик, транжир и обжора". "Все пороки, говорил шериф, предполагают возможность Любых преступлений. Кто все отрицает, тот во всем сознается. Тот, кто не отвечает на вопросы судьи, Лжец и отцеубийца". "Mendax et parricida", подхватил законовед