Человек, который смеется, Том 2, Чт. 12

Шериф продолжал: "Человек, прикрываться молчанием Воспрещается. Своевольно уклоняющийся от суда наносит тяжелое Оскорбление закону. Он подобен Диомеду, ранившему богиню. Молчание на суде есть сопротивление власти, Оскорбление правосудия то же, что оскорбление Величества. Это самое отвратительное и самое дерзкое Преступление. Уклоняющийся от допроса крадет истину. Законом это предусмотрено. В подобных случаях англичане во все времена Пользовались правом воздействовать на преступника, Прибегая к яме, колодкам и к цепям". "Английская хартия тысяча восемьдесят восьмого Года", пояснил законовед и с той же деревянной Торжественностью прибавил: "Цепи и яма, И колодки, и прочее". Шериф продолжал: "Вследствие этого, Подсудимый, поскольку вы не пожелали нарушить свое Молчание, хотя находитесь в здравом уме и отлично Понимаете, чего требует от вас правосудие, Поскольку вы обнаружили дьявольское упорство, Вас надлежало бы сжечь живым. Но вы, в соответствии с точными указаниями уголовных Статутов, были подвергнуты пытке, Именуемой допросом с наложением тяжестей. Вот что было сделано с вами. Закон требует, чтобы я лично сообщил вам это. Вас привели в это подземелье, вас раздели донага и Положили на спину, растянув вам руки и ноги и Привязав их к четырем колоннам, К столпам закона. На грудь вам положили чугунную плиту, А на нее столько камней, сколько вы оказались в Состоянии выдержать, и даже сверх того, Как говорит закон". "Сверх того", Подтвердил законовед. Шериф продолжал: "Прежде чем подвергнуть вас Дальнейшему испытанию, я, шериф графства Сэррейского, обратился к вам, когда вы уже Находились в таком положении, вторично предложив вам Отвечать и говорить. Но вы с сатанинским упорством хранили молчание, Невзирая на то, что на вас надеты цепи, Колодки, ошейники и кандалы". "Узы, законом установленные", произнес законовед. "В виду вашего отказа и запирательства, Сказал шериф, а также в виду того, Что справедливость требует, чтобы настойчивость Закона не уступала упорству преступника, Испытание было продолжено в порядке, Установленном эдиктами и сводом законов. В первый день вам не давали ни есть, Ни пить". "Полное воздержание от пищи", Пояснил законовед. Наступило молчание. Слышно было только ужасное хриплое дыхание человека, Придавленного грудой камней. Законовед дополнил свое пояснение: "Увеличить еще более воздержание от пищи уменьшением Количества ее. Британское обычное право. Статья пятьсот четвертая". Оба, шериф и законовед, говорили попеременно. Трудно представить себе что-либо мрачнее этого Невозмутимого однообразия. Унылый голос вторил голосу зловещему. Можно было подумать, что священник и дьякон, Представители некоего культа пыток, Служат кровожадную обедню закона. Шериф снова начал: "В первый день вам не давали Ни пить, ни есть. На второй день вам дали есть, но не дали Пить. Вам положили в рот три кусочка ячменного Хлеба. На третий день вам дали пить, Но не дали есть. Вам влили в рот в три приема тремя стаканами Пинту воды, почерпнутой из сточной канавы тюрьмы. Наступил четвертый день, сегодняшний. Если вы и теперь не будете отвечать, Вас оставят здесь, пока вы не умрете. Этого требует правосудие". Законовед, не упуская случая подать реплику, Монотонно произнес: "Смерть преступника есть дань Уважения закону". "И в то время, как вы будете умирать самым Жалким образом, подхватил шериф, Никто не придет к вам на помощь, хотя бы У вас кровь хлынула горлом, выступила из бороды, Из подмышек, из всех отверстий тела, Начиная со рта и кончая чреслами". "Atrotheballa", подтвердил законовед. "Et pabos, et subhircis, et agrudno, Usque et cruponum". Шериф продолжал: "Человек, выслушайте меня Внимательно, ибо последствия касаются вас Непосредственно. Если вы откажетесь от своего гнусного молчания и Сознаетесь во всем, то вас только повесят, И вы получите право на meldofeoх, То есть на известную сумму денег". "Damnum confitens", подтвердил законовед. "Признающийся в своей вине да получит meldofeoх". Глава двадцатая. "Каковая сумма, подчеркнул шериф, Будет выплачена вам доиткинсами, Сускинсами и галихальпенсами, которые в силу Статута, изданного в третий год царствования Генриха Пятого, отменившего эти деньги, Могут иметь хождение только в данном случае. Кроме того, вы будете иметь право на любовное Свидание перед смертью, после чего вас удавят на Виселице. Таковы выгоды признания. Угодно вам отвечать суду?" Шериф умолк в ожидании ответа. Пытаемый даже не пошевельнулся. Шериф продолжал: "Человек! Молчание это прибежище, в котором больше риска, Чем надежды на спасение. Запирательство пагубно и преступно Кто молчит на Суде, тот изменник короне. Не упорствуйте в своем дерзостном неповиновении. Подумайте о Ее Величестве. Не противьтесь нашей всемилостивейшей государыне. Отвечайте ей в моем лице. Будьте верным подданным. Пытаемый захрипел. Шериф продолжал: Итак, по истечении первых трех Суток испытания наступили четвертые. Человек это решительный день. Очная ставка законом предусмотрена на четвертый День. На четвертый день назначь очную ставку Пробормотал законовед. Мудрость законодателя, продолжал шериф, Избрала этот последний час для получения того, Что наши предки называли решением смертного хлада, Поскольку в такое мгновение принимается на веру Бездоказательное утверждение или отрицание. Законовед снова пояснил: Iudicium pro frodmortel Quod homines credenti sint per suum ia et per Sumna. Хартия короля Адельстана, Том первый, страница сто семьдесят третья. Шериф выждал минуту, затем наклонил к пытаемому свое Суровое лицо. Человек, простертый на земле. Он сделал паузу. Человек, слышите ли вы меня? Крикнул он. Пытаемый не шевельнулся. Во имя закона, приказал шериф, откройте глаза. Веки допрашиваемого по-прежнему оставались Закрытыми. Шериф повернулся к врачу, стоявшему налево от него. Доктор, поставьте ваш диагноз. Proba ad diagnosticum, повторил законовед. Врач, сохраняя торжественность каменного изваяния, Сошел с плиты, приблизился к простертому на земле, Нагнулся, приложил ухо к его рту, Пощупал пульс на руке, подмышкой и на бедре. Потом снова выпрямился. Ну как? Спросил шериф. Он еще слышит, ответил медик. Видит он? Может видеть. По знаку шерифа судебный пристав и жезлоносец Приблизились. Жезлоносец поместился у головы пытаемого. Судебный пристав встал позади Гуимплена. Врач, отступив на шаг, встал между колоннами. Тогда шериф, подняв букет роз, словно священник Крапило, обратился громким голосом к допрашиваемому. Он стал страшен. Говори, о несчастный, крикнул он. Закон заклинает тебя, прежде чем уничтожить. Ты хочешь казаться немым? Подумай о немой могиле. Ты притворяешься глухим. Подумай о Страшном суде, который глух к мольбам Грешников. Подумай о смерти, которая еще хуже, Чем ты. Подумай, ведь ты навеки останешься в Подземелье. Выслушай меня, подобный мне, ибо и я человек. Выслушай меня, брат мой, ибо я христианин. Выслушай меня, сын мой, ибо я старик. Страшись меня, ибо я властен над твоим страданием и Буду беспощаден. Ужас, воплощенный в лице закона, Сообщает судье величие. Подумай, я сам трепещу перед собой. Моя собственная власть повергает меня в смятение. Не доводи меня до крайности. Я чувствую себе священную злобу судьи карающего. Исполнись же, несчастный, спасительным и Достодолжным страхом перед правосудием и повинуйся Мне. Час очной ставки наступил, И тебе надлежит отвечать. Не упорствуй, не допускай непоправимого. Вспомни, что кончина твоя в моих руках. Внемли мне, полумертвец, если только ты не хочешь Умирать здесь в течение долгих часов и дней, И недель, угасая в мучительной медленной агонии Среди собственных нечистот, терзаемый голодом, Под тяжестью этих камней, один в этом подземелье, Покинутый всеми, забытый, отверженный, Отданный на съедение крысам, раздираемый на части Всякой тварью, водящейся во мраке, Меж тем как над твоей головой будут двигаться люди, Занятые своими делами, куплей, продажей, Будут ездить кареты, если только ты не хочешь Стенать здесь от отчаяния, скрежеща зубами, Рыдая, богохульствуя, не имея подле себя ни врача, Который смягчил бы боль твоих ран, ни священника, Который божественной влагой утешения утолил бы жажду Твоей души. О, если только ты не хочешь чувствовать, Как будет выступать на губах твоих предсмертная Пена, то молю и заклинаю тебя, Послушайся меня. Я призываю тебя помочь самому себе. Сжалься над самим собой. Сделай то, что от тебя требуют. Уступи настояниям правосудия, повинуйся, Поверни голову, открой глаза и скажи, Узнаешь ли ты этого человека? Пытаемый не повернул головы и не открыл глаз. Шериф посмотрел сначала на судебного пристава, Потом на жезлоносца. Судебный пристав снял с Гуимплена шляпу и плащ, Взял его за плечи и поставил лицом к свету Так, чтобы закованный в цепи мог видеть его. Черты Гуимплена внезапно выступили из темноты во Всем своем ужасающем безобразии. В то же время жезлоносец нагнулся, Схватил обеими руками голову пытаемого за виски, Повернул ее к Гуимплену и пальцами раздвинул Сомкнутые веки. Показались дико выкатившиеся глаза. Пытаемый увидел Гуимплена. Тогда уже сам, приподняв голову и широко раскрыв Глаза, он стал всматриваться в него. Содрогнувшись всем телом, как только может Содрогнуться человек, которому на грудь навалили Целую гору, он вскрикнул: "Это он! Да, это он!" И разразился ужасным смехом. "Это он", повторил пытаемый. Его голова снова упала на землю, глаза закрылись. "Секретарь, запишите", сказал шериф. До этой минуты Гую Плен, несмотря на свой испуг, Кое-как владел собой. Но крик пытаемого "Это он" потряс его. При словах же шерифа "Секретарь, запишите" у него Кровь застыла в жилах. Ему показалось, что лежащий перед ним преступник Увлекает его за собою в пропасть по причинам, О которых он, Гую Плен, даже не догадывался, И что непонятное для него признание этого человека Железным ошейником замкнулось у него на шее. Он представил себе, как их обоих, Его самого и этого человека, прикуют рядом к Позорному столбу. Охваченный ужасом, потеряв всякую почву под ногами, Он попробовал защищаться. Глубоко взволнованный, сознавая свою полную Непричастность к какому бы то ни было преступлению, Он бормотал что-то бессвязно и весь дрожа, Утратив последнее самообладание, выкрикивал все, Что ему приходило на ум, подсказанные смертельной Тревогой слова, напоминающие пущенные наудачу Снаряды. "Неправда, это не я. Я не знаю этого человека. Он не может знать меня, потому что я не Знаю его. Меня ждут. У меня сегодня представление. Чего от меня хотят? Отпустите меня на свободу. Все это ошибка. Зачем привели меня в это подземелье? Неужели не существует никаких законов? Скажите тогда прямо, что никаких законов не Существует. Господин судья, повторяю, Это не я. Я не виновен ни в чем Решительно, я это твердо знаю. Я хочу уйти отсюда. Это несправедливо. Между этим человеком и мною нет ничего общего. Можете навести справки. Моя жизнь у всех на виду. Меня схватили точно вора. Зачем меня задержали? Да разве я знаю, что это за человек? Я странствующий фигляр, выступающий на ярмарках и на Рынках. Я человек, который смеется. Немало народу перевидало меня. Мы помещаемся на Торинзофилде. Вот уже пятнадцать лет, как я честно занимаюсь своим Ремеслом. Мне пошел двадцать пятый год. Я живу в Теткастерской гостинице, Меня зовут Гую Плен. Сделайте милость, господа судьи, прикажите выпустить Меня отсюда. Не надо обижать беспомощных, обездоленных людей. Сжальтесь над человеком, который ничего дурного не Сделал, у кого нет ни покровителей, Ни защитников. Перед вами бедный комедиант". "Передо мной", сказал шериф, "лорд Фермен Кленчарли, Барон Кленчарли Генкервил, маркиз Корлеоне Сицилийский, пэр Англии". Шериф встал и, указывая Гую Плену на свое кресло, Прибавил: "Милорд, не соблаговолит ли ваше Сиятельство присесть?"