Человек, который смеется, Том 2, Чт. 31

Глава седьмая. Жизненные бури страшнее океанских. Двери снова затворились. Пристав черного жезла возвратился в зал. Лорды комиссары покинули государственную скамью и Заняли отведенные им по должности три первых места На скамье герцогов, после чего лорд-канцлер взял Слово. "Милорды, прения по обсуждавшемуся уже Несколько дней билью об увеличении на сто тысяч Фунтов стерлингов ежегодного содержания Его Королевскому высочеству принцу, супругу Ее Величества, ныне закончены, и нам надлежит Приступить к голосованию. Согласно обычаю, подача голосов начинается с Младшего на скамье баронов. При поименном опросе каждый лорд встанет и ответит "доволен" или "недоволен". Причем ему предоставлено право, если он сочтет это Уместным, изложить причины своего согласия или Несогласия. Клерк, приступите к опросу". Парламентский клерк встал и раскрыл большой фолиант, Лежавший на позолоченном пюпитре, Так называемую Книгу пэрства. В ту пору младшим по титулу членом парламента был Лорд Джон Гарвей, получивший баронское и пэрское Звание в тысяча семьсот третьем году. Тот самый Гарвей, от которого впоследствии произошли Маркизы Бристоль. Клерк провозгласил: "Милорд Джон, Барон Гарвей". Старик в белокуром парике поднялся и Заявил: "Доволен", и снова сел. Помощник клерка записал его ответ. Клерк продолжал: "Милорд Фрэнсис Сеймур, Барон Конвей Килталтерк". "Доволен", пробормотал поднявшийся изящный молодой Человек с лицом пажа, не подозревавший в ту пору, Что ему суждено стать дедом маркизов Гартфордов. "Милорд Джон Лифсон, барон Гоуэр", Продолжал клерк. Барон Гоуэр, будущий родоначальник Герцогов Саутерлендов, встал и, Опускаясь на место, произнес: "Доволен". Клерк продолжал: "Милорд Хинадж Финч, Барон Гернсей, предок графов Эйлсфордов, Столь же молодой и изящный, как прародитель маркизов Гертфордов, оправдал свой девиз жить открыто, Изъявляя свою волю, громко объявив: "Доволен!" Не успел он опуститься на место, Как клерк вызвал пятого барона: "Милорд Джон, Барон Грэнвилл". "Доволен", ответил, быстро поднявшись и снова сев на Скамью, лорд Грэнвилл Потридж, Роду которого за неимением наследников предстояло Угаснуть в тысяча семьсот девятом году. Клерк перешел к шестому лорду: "Милорд Чарльз Монтэг, барон Галифакс". "Доволен", ответил лорд Галифакс, носитель титула, Под которым угасло имя Севилий и предстояло угаснуть Роду Монтэгов. Эту фамилию не следует смешивать с Фамилиями Монтегю и Монтекют. И лорд Галифакс прибавил: "Принц Георг получает Известную сумму в качестве супруга Ее Величества, Другую как принц датский, третью как герцог Кемберлендский, четвертую как главный адмирал Англии И Ирландии. Но он не получает ничего по должности Главнокомандующего. Это несправедливо. В интересах английского народа необходимо положить Конец такому беспорядку". Затем лорд Галифакс произнес похвалу христианской Религии, выразил осуждение папизму и подал свой Голос за увеличение сумм на содержание принца. Когда он уселся, клерк продолжал: "Милорд Кристоф, Барон Барнард". Лорд Барнард, от которого Впоследствии произошли герцоги Кливленды, Услыхав свое имя, встал и объявил: "Доволен". Он не торопился садиться, Так как на нем были прекрасные кружевные брыжи и Ими стоило щегольнуть. Впрочем, это был вполне достойный джентльмен и Храбрый воин. Пока лорд Барнард опускался на скамью, Клерк, до сих пор бегло читавший все знакомые имена, На мгновение запнулся. Он поправил очки и с удвоенным вниманием наклонился Над книгой. Потом, снова подняв голову, Провозгласил: "Милорд Фермен Кленчарли, Барон Кленчарли Генкервилл". Гуюмплен поднялся. "Недоволен", сказал он. Все головы повернулись к нему. Гуюмплен стоял во весь рост. Свечи канделябров, горевшие по обеим сторонам трона, Ярко освещали его лицо, отчетливо выступившее из Мглы полутемного зала, словно маска среди клубов Дыма. Гуюмплен сделал над собой то особое усилие, Которое, как помнит читатель, было иногда в его Власти. Огромным напряжением воли, Не меньшим, чем то, которое потребовалось бы для Укрощения тигра, ему удалось согнать со своего лица Роковой смех. Он не смеялся. Это не могло продлиться долго. Лишь короткое время способны мы противиться тому, Что является законом природы или нашей судьбой. Бывает, что море, не желая повиноваться закону Тяготения, взвивается смерчем, Вздымает кверху горой, но оно вскоре возвращается в Прежнее состояние. Так было с Гуюмпленом. Сознавая торжественность минуты, он невероятным Усилием воли на один лишь миг отразил на своем Лице мрачные думы, отогнал свой безмолвный смех, Удалил со своего изуродованного лица маску Веселости. Теперь он был ужасен. "Что это за человек?" Раздался всеобщий крик. Всех охватило неописуемое волнение. Густая грива волос, два черных провала под бровями, Пристальный взор глубоко запавших глаз, Чудовищно уродливые черты, искаженные жуткой игрой Светотени, все это произвело ошеломляющее Впечатление. Это превосходило всякие пределы. Сколько бы ни толковали о Гуюмплене, лицо его всегда Вызывало невольный ужас. Даже те, кто был в какой-то мере подготовлен к Его виду, не ожидали такого потрясения. Вообразите себе вершину горы, где обитают боги. Ясный вечер, веселое пиршество, Собравшее всех небожителей, и вдруг, Словно кровавая луна на горизонте, Возникает перед ними исклеванное коршуном лицо Прометея. Олимп, взирающий на грозный Кавказ. Какое зрелище! Старые и молодые лорды, онемев от изумления, Смотрели на Гуюмплена. Уважаемый всей палатой старик, Перевидавший на своем веку много людей и событий, Томас, граф Ортон, представленный герцогскому Титулу, в ужасе вскочил со своего места. "Что это значит? закричал он. Кто впустил этого человека в палату? Выведите его!" И высокомерно обратился к Гуюмплену: "Кто вы? Откуда вы явились?" Гуюмплен ответил: "Из бездны". И, скрестив руки на груди, окинул взглядом палату. "Кто я? Я нищета. Милорды, вы должны меня выслушать". Дрожь охватила присутствующих. Воцарилась тишина. Гуюмплен продолжал: "Милорды, вы на вершине. Отлично. Нужно предположить, что у Бога есть на то Свои причины. В ваших руках власть и богатство, Все радости жизни. Для вас всегда сияет солнце. Вы пользуетесь неограниченным авторитетом, Безраздельным счастьем, и вы забыли обо всех прочих Людях. Пусть так. Но под вами, а может быть, и над вами Есть еще кое-кто. Милорды, я пришел, чтобы сообщить вам новость: На свете существует род человеческий". Люди в собраниях похожи на детей. Неожиданное происшествие для них то же, Что для ребенка коробка с сюрпризом: Немного страшно и любопытно. Порой кажется, что стоит лишь нажать пружинку, И выскочит чертик. Во Франции эта роль выпала на долю Мирабо, Который тоже был безобразен. Гуюмплен чувствовал в эту минуту, Что он внутренне будто вырастает. Те, кому обращается оратор, служат для него как бы Пьедесталом. Он стоит, так сказать, На возвышении, образованном людскими душами. Он чувствует у себя под ногами трепещущие Человеческие сердца. Теперь Гуюмплен был уже не тем человеком, Который прошлой ночью был почти ничтожен. Дурман, вскруживший ему голову при внезапном Подъеме, уже рассеялся, уже не застилал ему взора. И в том, что раньше соблазняло его тщеславие, Гуюмплен видел теперь свое назначение. То, что сперва унизило его, теперь вознесло его на Высоту. В душе его вспыхнул вдруг тот ослепительный Свет, который рождается чувством долга. Вокруг Гуюмплена со всех сторон неслись крики: "Слушайте, слушайте!" Судорожным сверхчеловеческим усилием воли ему все Еще удавалось удержать на своем лице зловеще суровое Выражение, сквозь которое готов был прорваться смех, Точно дикий конь, стремящийся вырваться на свободу. Гуюмплен продолжал: "Я поднялся сюда из низов. Милорды, вы знатны и богаты. Это таит опасность. Вы пользуетесь прикрывающим вас мраком. Но берегитесь! Существует великая сила заря. Заря непобедима. Она наступит, она уже занимается. Она несет с собой потоки неодолимого света. И кто же помешает этой праще взметнуть солнце на Небо? Солнце это справедливость. Вы захватили в свои руки все преимущества. Страшитесь, подлинный хозяин скоро постучится в Дверь. Кто порождает привилегии? Случай. А что порождает привилегии? Злоупотребление. Однако ни то, ни другое не прочно. Будущее сулит вам беду. Я пришел предупредить вас. Я пришел изобличить ваше счастье. Оно построено на несчастье людей. Вы обладаете всем, но только потому, Что обездолены другие. Милорды, я адвокат, защищающий безнадежное дело. Однако Бог восстановит нарушенную справедливость. Сам я ничто, я только голос. Род человеческий уста, и я их вопль. Вы услышите меня. Перед вами, пэры Англии, я открываю великий суд Народа, этого властелина, подвергаемого пыткам, Этого верховного судьи, которого ввергли в положение Осужденного. Я изнемогаю под бременем того, Что хочу сказать. С чего начать? Не знаю. В безмерном море человеческих страданий я собрал по Частям основные доводы моей обличительной речи. Что делать мне с ними теперь? Меня гнетет этот груз, и я сбрасываю его с Себя наугад, в беспорядке. Предвидел ли я это? Нет. Вы удивлены? Я тоже. Еще вчера я был фигляром, Сегодня я лорд. Непостижимая прихоть. Чья? Неведомого рока. Страшитесь, милорды. Вся лазурь неба принадлежит вам. В беспредельной вселенной вы видите только ее Праздничную сторону. Знайте же, что в ней существует и тьма. Среди вас я, лорд Фэрмингтлен Чарли. Но настоящее мое имя, имя бедняка. Меня зовут Гуюмплен, я отверженный. Меня выкроили из благородной ткани по приказу Короля. Вот моя история. Некоторые из вас знали моего отца, я не знал Его Вас связывает с ним то, что он феодал. Меня то, что он изгнанник. Все, что сотворил Господь, благо. Я был брошен в бездну. Для чего? Чтобы измерить всю глубину ее. Я водолаз, принесший со дна ее жемчужину, Истину. Я говорю потому, что знаю. Вы должны выслушать меня, милорды. Я все видел, я все испытал. Страдание это не просто слово, Господа счастливцы. Страдание это нищета. Я знаю ее с детских лет. Это холод. Я дрожал от него. Это голод. Я вкусил его. Это унижения. Я изведал их. Это болезни. Я перенес их. Это позор. Я испил чашу его до дна, И я изрыгну ее перед вами. И блевотина всех человеческих бедствий, Забрызгав вам ноги, вспыхнет огнем. Я колебался, прежде чем согласился прийти сюда, Ибо у меня есть другие обязанности. Сердце мое не с вами. Что произошло во мне, вас не касается. Когда человек, которого вы называете приставом Черного жезла, явился за мной от имени женщины, Которую вы называете королевой, мне на одну минуту Пришла мысль отказаться. Но мне показалось, будто незримая рука толкает меня Сюда, и я повиновался. Я почувствовал, что мне необходимо появиться среди Вас. Почему? Потому что вчера еще на мне были лохмотья. Бог бросил меня в толпу голодных для того, Чтобы я говорил о них сытым. О, сжальтесь! О, поверьте, вы не знаете того гибельного мира, К которому будто бы принадлежите. Вы стоите так высоко, что находитесь вне его Пределов. О нем расскажу вам я. У меня достаточный опыт. Я пришел от тех, кого угнетают. Я могу сказать вам, как тяжел этот гнет. О вы, хозяева жизни! Знаете ли вы, кто вы такие? Ведаете ли вы, что творите? Нет, не ведаете. Ах, все это страшно. Однажды ночью, бурной ночью, еще совсем ребенком, Вступил я в эту глухую тьму, которую вы называете Обществом. Я был сиротой, брошенным на произвол Судьбы. Я был совсем один в этом беспредельном мире, И первое, что я увидел, был закон в образе Виселицы. Второе богатство в образе женщины, Умершей от голода и холода. Третье будущее в образе умирающего ребенка. Четвертое добро, истина и справедливость в лице Бродяги, у которого был только один спутник и Товарищ волк. В эту минуту Гуюмплен, охваченный душераздирающим Волнением, почувствовал, что к горлу у него Подступают рыдания. И одновременно с этим, о ужас! Его лицо перекосилось чудовищной гримасой смеха. Этот смех был до того заразителен, Что все присутствующие захохотали. Над собранием только что нависала мрачная туча. Она могла разразиться чем-то страшным. Она разразилась весельем. Смех, словно припадок радостного безумия, Охватил всю палату. Вершители народных судеб всегда рады позабавиться. Насмехаясь, они мстят за свою вынужденную Чопорность. Смех королей похож на смех богов. В нем всегда есть нечто жестокое. Лорды стали потешаться. К смеху присоединились издевательства. Вокруг говорившего раздались рукоплескания, Послышались оскорбления. Его осыпали градом убийственно ядовитых насмешек. Браво, Гуюмплен! Браво, человек, который смеется! Браво, харя из зеленого ящика! Браво, кабанье рыло старин Зофилда! Ты пришел дать нам представление? Прекрасно! Болтай сколько влезет. Вот кто умеет потешать. Здорово смеется эта скотина. Здравствуй, паяц! Привет лорду клоуну! Продолжай свою проповедь. И это пэры Англии? А ну-ка еще! Нет, нет. Да, да. Лорд канцлер чувствовал себя довольно неловко. Глухой лорд Джеймс Бутлер, герцог Ормонд, Приставив в виде рупора руку к уху и спросил У Чарльза Боклерка, герцога Сент-Олбенс: "Как он голосовал?" Сент-Олбенс ответил: "Он недоволен". Еще бы, заметил герцог Ормонд. Можно ли быть довольным с эдаким лицом? Попробуйте вновь подчинить себе толпу, когда она Вырвется из-под вашей власти. А ведь любое собрание та же толпа. Красноречие удила. Когда удила лопнули, собрание встает на дыбы, Как необузданный конь, и будет брыкаться до тех пор, Пока не выбьет оратора из седла. Аудитория всегда ненавидит оратора. Это истина, недостаточно известная. Некоторым кажется, что стоит лишь натянуть поводья, И порядок восстановится. Однако это не так. Но всякий оратор бессознательно Прибегает к этому средству. Гуюмплен тоже прибегнул к нему. Некоторое время он молча смотрел на хохотавших Вокруг него людей. Значит, вы издеваетесь над Несчастьем? Крикнул он. Тише, пэры Англии, Судьи! Слушайте же защитительную речь. О, заклинаю вас, сжальтесь! Над кем? Над собой. Кому угрожает опасность? Вам. Разве вы не видите, что перед вами весы, На одной чаше которых ваше могущество, На другой ваша ответственность? Эти весы держит в руках сам Господь. О, не смейтесь, подумайте. Колебание этих весов не что иное, Как трепет вашей совести. Вы ведь не злодеи, вы такие же люди, Как и все, не хуже и не лучше других. Вы мните себя богами, но стоит вам завтра заболеть, И вы увидите, как ваше божественное естество будет Дрожать от лихорадки. Все мы стоим один другого. Я обращаюсь к людям честным, надеюсь, Что такие здесь есть. Я обращаюсь к людям с возвышенным умом. Надеюсь, такие здесь найдутся. Я обращаюсь к благородным душам, Надеюсь, что их здесь немало. Вы отцы, сыновья и братья. Значит, вам должны быть знакомы добрые чувства. Тот из вас, кто видел сегодня утром пробуждение Своего ребенка, не может не быть добрым. Сердца у всех одинаковы. Человечество не что иное, как сердце. Угнетатели и угнетаемые отличаются друг от друга Только тем, что одни находятся выше, А другие ниже. Вы попираете ногами головы людей, Но это не ваша вина, это вина той Вавилонской Башни, какою является наш общественный строй.