Человек, который смеется, Том 2, Чт. 40

Глава третья: рай, вновь обретенный на земле. Он увидал Дею. Она стояла на тюфяке, выпрямившись во весь рост. На ней было длинное белое платье, наглухо Застегнутое, позволявшее видеть только верхнюю часть Плеч и нежную шею. Рукава спускались ниже локтей, складки платья Скрывали ее ступни. На кистях рук выступала сеть голубых жилок, Вздувшихся от лихорадки. Молодая девушка не шаталась, но вся дрожала и Трепетала, как тростник. Фонарь освещал ее снизу. Лицо ее было невыразимо прекрасно. Распущенные волосы ниспадали на плечи. Ни одна слезинка не скатилась по ее щекам, Но глаза ее горели мрачным огнем. Она была бледна той бледностью, Которая является как бы отражением божественной Жизни на человеческом лице. Ее тонкий хрупкий стан точно слился с ее одеждой. Вся она колебалась, словно пламя на ветру. В то же время чувствовалось, что она уже становится Тенью. Широко раскрытые глаза сверкали ярким Блеском. Она казалась бесплотным призраком, Душой, воспрянувшей в лучах зари. Урсус, стоявший к Гуимплену спиной, В испуге всплеснул руками. "Дочурка моя, о Господи, у нее начинается бред. Вот чего я так боялся. Малейшее потрясение может ее убить или свести с ума. Смерть или безумие. Какой ужас! Что делать, боже мой? Ложись, доченька." Но Дея снова заговорила. Ее голос был еле слышен, как будто некое облако Уже отделяло ее от земли. "Отец, вы ошибаетесь. Это не бред. Я прекрасно понимаю все, Что вы говорите. Вы говорите, что собралось много народу, Что публика ждет и что мне надо сегодня вечером Играть. Я согласна. Видите, я в полном сознании, но я не знаю, Как это сделать. Ведь я умерла и Гуимплен умер. Но все равно я иду, я готова играть. Вот я. Но Гуимплена нет." "Детка моя, повторил Урсус, послушайся меня, Ляг опять в постель. Его больше нет. Его больше нет." "О, как темно. Темно", Пробормотал Урсус. Она впервые в жизни произносит это слово. Гуимплен бесшумно проскользнул в возок, Снял с гвоздя свой костюм фигляра и нагрудник, Надел их и вышел на палубу, скрытый от взоров Балаганом с снастями и мачтой. Дея продолжала что-то лепетать, едва шевеля губами. Понемногу ее лепет перешел в мелодию. Она стала напевать, иногда умолкая и забываясь в Бреду. Таинственный призыв, с которым столько раз Обращалась к Гуимплену в побежденном хаосе. Ее пение звучало неясно и было не громче жужжания Пчелы. Nochecita te de ali, la alba canta. Она перебила сама себя: "Нет, это неправда. Я не умерла. Что это я говорю? Увы, я жива, а он умер, Я внизу, а он наверху. Он ушел, а я осталась. Я не слышу ни его голоса, ни его шагов. Бог дал нам на краткий миг рай на земле, А потом отнял его. Гуимплен, Все кончено. Я никогда больше не коснусь его рукой. Никогда. Его голос, я больше не услышу его Голоса." И она запела: Es menester a cielos ir. Deja quiero a tu negro caparazon. Она простерла руку, словно ища опоры в пространстве. Гуимплен, выступив из темноты и очутившись рядом с Остолбеневшим от ужаса Урсусом, опустился перед нею На колени. "Никогда, Говорила Дея, никогда я уже не услышу его." И опять запела в полузабытьи: Deja quiero a tu negro caparazon. И тогда она услыхала голос любимого, Отвечавший ей: Oven ama eras alma soy Crason. В ту же минуту Дея почувствовала под своей рукой Голову Гуимплена, и из груди ее вырвался крик, Звучавший невыразимой нежностью: "Гуимплен!" Ее бледное лицо озарилось как бы звездным светом, И она пошатнулась. Гуимплен подхватил ее на руки. "Жив?" вскрикнул Урсус. Дея повторила: "Гуимплен." Прижавшись головой к щеке Гуимплена, Она прошептала: "Ты спустился обратно с неба. Благодарю тебя." Сидя на коленях у Гуимплена, сжимавшего его в Объятиях, она обратила к нему свое кроткое лицо и Устремила на него слепые, но лучезарные глаза, Словно могла видеть его. "Это ты", промолвила она. Гуимплен осыпал поцелуями ее платье. Бывают речи, в которых слова, стоны и рыдания Представляют неразрывное целое. В них слиты воедино и выражаются одновременно и Восторг, и скорбь. Они не имеют никакого смысла и вместе с тем Говорят все Дея, это я, я Гуимплен, А ты моя душа. Слышишь? Это я, дитя мое, моя супруга, Моя звезда, мое дыхание. Ты моя вечность. Это я. Я здесь. Я держу тебя в своих объятиях. Я жив, я твой. Ах, подумать только, что я хотел покончить с собой. Еще одно мгновение и не будь Гомо... Я расскажу тебе об этом после. Как близко соприкасается радость с отчаянием. Будем жить, Дея. Дея, прости меня. Да, я твой навсегда. Ты права. Дотронься до моего лба, Убедись, что это я. Если бы ты только знала! Но теперь уже ничто не в силах нас разлучить. Я вышел из преисподней и возношусь на небо. Ты говоришь, что я спустился с неба? Нет, я поднимаюсь туда. Вот я опять с тобою навеки. Слышишь ли? Вместе. Мы вместе. Кто бы мог подумать? Мы снова нашли друг друга. Все дурное кончилось. Впереди нас ждет блаженство. Мы опять заживем счастливо и запрем двери нашего рая Так плотно, что никакому горю уже не удастся к Нам проникнуть. Я расскажу тебе все. Ты удивишься. Судно отошло от берега, Никто не может теперь его задержать. Мы в пути, и мы свободны. Мы направляемся в Голландию, там мы обвенчаемся. Я не боюсь. Я добуду средства к жизни. Кто может помешать мне в этом? Нам ничего больше не угрожает. Я обожаю тебя. "Умерь-ка свой пыл", буркнул Урсус. Дея, замирая от блаженства, трепетной рукой провела По лицу Гуимплена. Он услышал, как она прошептала: "Такое лицо Должно быть у Бога". Затем дотронулась до его одежды. "Нагрудник, сказала она, его куртка. Ничего не изменилось, все как прежде". Урсус, ошеломленный, вне себя от радости, Смеясь и обливаясь слезами, смотрел на них и Разговаривал сам с собой: "Ничего не понимаю. Я круглый идиот. Ведь я же сам видел, как его несли хоронить. Я плачу и смеюсь. Вот и все, на что я способен. Я так же глуп, как если бы сам был Влюблен. Да я и на самом деле влюблен, Влюблен в них обоих. Ах, я старый дурак! Не слишком ли много для нее волнений? Как раз то, чего я опасался. Нет, как раз то, чего я желал. Гуимплен, побереги ее. Впрочем, пусть целуются. Мне-то что за дело? Я лишь случайный свидетель. Какое странное чувство. Я паразит, пользующийся чужим счастьем. Я тут ни при чем. А между тем мне кажется, что и я приложил К этому руку. Благословляю вас, дети мои". В то время как Урсус произносил свой монолог, Гуимплен говорил Дее: "Ты слишком прекрасна, Дея. Не знаю, где был у меня рассудок в Эти дни. Кроме тебя на земле для меня нет Никого. Я снова вижу тебя и глазам своим не Верю. На этой шхуне. Но объясни, что с вами произошло? Ах, до чего вас довели! Где же зеленый ящик? Вас ограбили, вас изгнали. Какая низость! О, я отомщу за вас, отомщу за тебя, Дея. Им придется иметь дело со мной, Ведь я пэр Англии". Урсус, которого последние слова точно обухом ударили По голове, отшатнулся и внимательно посмотрел на Гуимплена. Он не умер, это ясно. Но не рехнулся ли он? И недоверчиво насторожился. Гуимплен продолжал: "Будь спокойна, Дея, я подам жалобу в Палату лордов". Урсус еще раз пристально взглянул на него и постучал Пальцем себя по лбу. Потом, очевидно приняв какое-то решение, Пробормотал: "Все равно, это дела не меняет. Будь сумасшедшим, если тебе так нравится, Мой Гуимплен, это право каждого из нас. Во всяком случае, я счастлив. Но что означает все это?" Судно легко и быстро двигалось вперед. Ночь становилась все темнее и темнее. Туман, наплывавший с океана, благодаря безветрию Поднимался вверх и заволакивал небо, Сгущаясь в зените. Можно было различить только несколько крупных звезд, Но вскоре они исчезли одна за другой, И над головами людей, находившихся на палубе, Простерлась сплошная черная пелена спокойного, Бескрайнего неба. Река становилась все шире, берега ее казались Темными, узкими полосками, почти сливавшимися с Окружающим мраком. Ночь дышала глубоким покоем. Гуимплен присел, держа в объятиях Дею. Они говорили, обменивались восклицаниями, Лепетали, шептались. Бессвязный, взволнованный диалог. "Как описать тебя, о радость, Жизнь моя, небо мое, любовь моя, Счастье мое. Гуимплен. Дея, я пьян тобою. Дай мне поцеловать твои ноги. Так это ты? Мне так много надо сказать. Не знаю, с чего начать. Поцелуй меня, жена моя. Не говори мне, Гуимплен, что я хороша собой. Это ты красавец. Я опять нашел тебя. Я прижимаю тебя к сердцу. Да, ты моя. Я не грежу наяву. Это ты. Возможно ли это? Да, я снова оживаю. Если бы ты знала, что мне пришлось испытать, Дея. Гуимплен, люблю тебя". А Урсус шептал про себя: "А я радуюсь, Как дедушка". Гомо вылез из-под возка и, Неслышно ступая, переходил от одного к другому, Не притязая ни на чье внимание. Он лизал наудачу все, что попадалось: Грубые сапоги Урсуса, куртку Гуимплена, Платье Деи, тюфяк. Это был его волчий способ изъявлять радость. Миновали Четэм и устье Медуэя, Приближались к морю. Черная гладь реки была так Спокойна, что шхуна спускалась вниз по течению Темзы Без малейшего труда. Незачем было прибегать к парусам, и матросов не Вызывали на палубу. Судохозяин по-прежнему один у руля управлял шхуной. Кроме него на корме не было ни души. На носу фонарь освещал горсточку счастливых людей, Неожиданно встретившихся снова и в пучине скорби Внезапно обретших блаженство.