Человек, который был четвергом, Чт. 7

Глава седьмая. Необъяснимое поведение профессора Де Вормса. "Садитесь", сказал Воскресенье голосом, Которым говорило лишь раза два или три, Голосом, при звуке которого люди роняли оружие. Те, кто схватили Гоголя, сели, и сам этот Сомнительный человек сел. "Итак, мой милый, сказал председатель, Словно обращаясь к незнакомцу, пожалуйста, Суньте руку в жилетный кармашек и покажите мне, Что у вас там". Бывший Гоголь немного побледнел, что было заметно, Несмотря на густую поросль, но с подчеркнутым Хладнокровием запустил в карман два пальца и вынул Голубую карточку. Стоило Сайму увидеть ее, как он ожил. Карточка была далеко, разобрать слов он не мог, Но это и не было нужно. Она в точности походила на ту, Которую получил он сам, когда стал полицейским, Сражающимся с анархией. "Печальный славянин, сказал председатель, Трагическое дитя Польши. Можете ли вы перед лицом этой карточки отрицать, Что здесь вы, как бы это выразить, Лишний?" "Чего уж там", отозвался бывший Вторник. Все подскочили, когда из чащи заморских волос Послышался быстрый и бойкий говор лондонца. Это было так нелепо, словно китаец вдруг заговорил Шотландским акцентом. "Вижу, вы понимаете свое положение", Заметил председатель. "Не без того", отвечал сыщик. "Ну что же, ваша взяла. Согласитесь, никакой поляк не сумел бы так Говорить". "Соглашаюсь, сказал Воскресенье. Акцент ваш неподражаем, хотя надо будет Поупражняться как-нибудь в ванне. Вас не затруднит положить вашу бороду рядом с Карточкой?" "Чего там", отозвался сыщик и сдернул Одним пальцем косматую оболочку, Из-под которой вынырнули жидкие рыжеватые волосы и Бледное остренькое лицо. "Жарко было", добавил он. "Отдаю вам должное, сказал председатель с каким-то Жестоким восхищением. Держались вы неплохо. А теперь послушайте. Вы мне нравитесь, поэтому я огорчался бы две с Половиной минуты, если бы услышал, Что вы умерли в муках. Между тем, сообщи вы о нас полиции или кому-нибудь Иному, мне не избежать этих неприятных минут. О ваших ощущениях распространяться не стану. Будьте здоровы. Не споткнитесь, Тут ступенька". Рыжеватый служитель порядка, притворявшийся Гоголем, Молча встал и вышел. На вид он был беспечен, но потрясенный Сайм все Же понял, что это далось ему нелегко. Судя по легкому шуму у двери, изгнанный сыщик Оступился. "Время летит, весело сказал председатель, Взглянув на часы, которые, как и все у него, Были больше, чем надо. Пора и уходить. Опаздываю в филантропическое общество, Мне вести заседание". Секретарь повернулся к нему, дернув бровью, И не без резкости спросил: "Не лучше ли обсудить План? Шпион ушел". "Не лучше, сказал председатель, Зевая. Зевок этот был похож на легкое землетрясение. Оставьте все как есть. Суббота распорядится, мне пора. Значит, завтракаем здесь ровно через неделю". Бурные сцены сильно расшатали и без того больные Нервы секретаря. Он был из тех, кто щепетилен и совестлив даже В преступлении. "Я протестую, сказал он. Так нельзя. Одно из основных наших правил требует, Чтобы планы обсуждал совет в полном составе. Конечно, я всецело одобряю вашу осторожность, Но теперь, когда предателя нет--" "Любезный Секретарь, отвечал Воскресенье. Если, придя домой, вы сварите свою голову вместо Репы, она еще может пригодиться. Впрочем, не знаю. Нет, скорее пригодится". Секретарь поднялся на дыбы, словно разъяренный конь. "Право, я не пойму", обиженно начал он. "То-то и оно, перебил председатель, Часто кивая. То-то и оно, что вы никак не Поймете". "Да, осел вы несчастный", Взревел он и встал. "Вы не хотите, чтобы нас подслушали? А откуда вы знаете, что предателей больше нет?" И он вышел из комнаты, трясясь от непонятного Презрения. Четверо оставшихся глядели ему вслед, явно ничего не Понимая. Один Сайм все понял и похолодел от ужаса. Если последняя фраза что-нибудь означала, Она означала, что опасности не кончились. Воскресенье еще не мог обличить его как Гоголя, Но не мог и доверять ему, как другим. Другие эти встали с мест и, ворча кто громко, Кто потише, пошли куда-нибудь пообедать, Ибо было уже далеко за полдень. Профессор выбрался последним. Он двигался медленно и мучительно. Сайм посидел еще, обдумывая свое странное положение. Молния в него не ударила, но гроза не прошла Стороной. Наконец он встал и вышел на площадь. Холод стал сильнее, и Сайм удивился, Увидев порхающие снежинки. Трость и фляга были при нем, но плащ он Снял и оставил то ли на катере, то ли На балконе. Надеясь, что скоро распогодится, Он укрылся в подъезде небольшой грязноватой Парикмахерской, в витрине которой виднелась лишь Хилая, хотя и нарядная дама. Снег между тем становился все гуще, И чтобы не впасть в уныние от вида восковой Дамы, Сайм стал усердно глядеть на пустынную белую Улицу. К великому своему удивлению, Он заметил, что неподалеку тихо стоит старик и Смотрит на парикмахерскую Цилиндр его был засыпан Снегом, словно шапка рождественского деда. Вокруг штиблет и щиколоток образовались сугробы, Но ничего не могло оторвать его от созерцания Облезлой дамы в грязном вечернем платье. Странно было уже то, что он стоит неподвижно в Такую погоду и любуется такой витриной. Но праздное недоумение Сайма сменилось потрясением. Он узнал в старике профессора Де Вормса. Поистине, здесь нечего было делать столь старому и Немощному существу. Сайм готов был поверить в какие угодно извращения Обесчеловеченного братства, но даже и он не мог Допустить, чтобы старый калека влюбился в восковую Даму. Оставалось предположить, что немощи Де Вормса Сопровождаются приступами транса или столбняка. Это не вызвало у Сайма жалости. Напротив, он обрадовался, что легко убежит от Человека, который движется так осторожно и с таким Трудом. Он хотел одного: подышать хотя бы час чистым Воздухом, а не отравленным. Тогда он смог бы собраться с мыслями, выработать План действий и решить окончательно: Держать или не держать слово. Сайм зашагал прочь под пляшущим снегом, Прошел улицы две вверх, потом вниз, Увидел маленький ресторанчик, которых так много в Сохо, и нырнул туда, чтобы пообедать. Он рассеянно съел четыре легких вкусных блюда, Запил их красным вином и черным кофе, Потом закурил сигару, не переставая думать. Сидел он наверху, вокруг звенели ножи, Болтали иностранцы. И ему припомнилось, что когда-то давно эти Безобидные милые люди представлялись ему Анархистами. Вспомнив об анархистах, он вздрогнул, Но, как это ни стыдно, обрадовался, что от них Сбежал. Вино, простая еда, знакомое место, Обычные лица, привычная болтовня почти убедили его, Что Совет дней недели только тяжелый сон. И хотя он точно знал, что это явь, Теперь она была далеко. Между ним и отелем, где он видел страшную седьмицу, Лежали шумные улицы и высокие дома. Он был свободен в свободном Лондоне и пил вино Среди свободных. Успокоившись немного, он взял трость и шляпу и Спустился вниз, в общий зал. Там он застыл на месте. За маленьким столиком у пустого окна, выходившего на Белую от снега улицу, сидел над стаканом молока Анархист-профессор, обратив к потолку мертвенное Лицо и опустив веки. С минуту Сайм стоял неподвижно, как трость, На которую он опирался. Затем, проскочив мимо профессора, бросился к двери, Захлопнул ее за собой и остановился под снегом. "Неужели этот труп меня выслеживает?" Думал он, кусая светлый ус. Нет, я слишком долго там сидел. Даже параличный старик успел сюда добраться. Одно хорошо: стоит мне прибавить шагу, И он окажется дальше Африки. А может, я просто мнителен? Точно ли он следит за мною? Воскресенье не так глуп, чтобы приставлять ко мне Хромого старца. Он бодро направился к Ковент-Гардену, размахивая и вертя тростью. Пока он пересекал рынок, снег пошел гуще и все Больше слепил, ибо уже смеркалось. Хлопья осаждали его серебряным роем. Они залепляли глаза, таяли в бороде, Терзая и без того взвинченные нервы. Когда, широко шагая, он достиг Флит-стрит, Терпение его истощилось. Увидев маленькое кафе, он юркнул туда, Чтобы передохнуть, и заказал еще одну чашку кофе. Едва успел он это сделать, как профессор Де Вормс, Кряхтя, вошел в комнату, с трудом уселся и спросил Молока. Трость выпала из руки Сайма, Звякнув сталью, но профессор не оглянулся. Сайм, обычно владевший собой, разинул рот, Словно деревенский простофиля, Глядящий на фокусника. Кэб не ехал за ним, не подъехал и теперь. Он бы услышал стук колес. Следовательно, профессор пришел пешком, И все же двигался он не быстрее улитки, А Сайм несся как ветер. Теряя голову от этой чисто математической нелепицы, Поэт порядка вскочил и вылетел за дверь, Не притронувшись к кофе. Мимо с непривычной быстротой катил омнибус. Сайму пришлось пробежать ярдов сто, Чтобы нагнать его, и он едва успел вскочить, Уцепившись за подножку. На миг остановившись, чтобы перевести дух, он уселся На империале. Примерно через полминуты он услышал за собой тяжелое Хриплое дыхание. Резко обернувшись, он увидел, что по ступеням Омнибуса медленно поднимается заметенная снегом Шляпа, из-под полей которой глядят подслеповатые Глаза. Вскоре появились и дрожащие плечи. Со свойственной ему осторожностью профессор уселся и Закутался по самую бороду в непромокаемый плащ. Каждое движение его, дрожание рук, Нетвердый жест, беспомощная поза все убеждало в том, Что он беспредельно дряхл, едва жив. Передвигался он мелкими шажками, Садился с трудом, кряхтя и вздыхая. Между тем, если время и пространство хотя бы в Какой-то степени реальны, он бежал за омнибусом и Догнал его. Сайм вскочил, дико поглядел в холодное Небо, темневшее с каждой минутой, и кинулся вниз, Едва удержавшись, чтобы просто не спрыгнуть на Мостовую. Уже не оглядываясь и не рассуждая, Он бросился в какой-то переулок у Флит-стрит, Словно кролик в норку. Ему казалось почему-то, что если за ним и вправду Гонятся, загадочного старика легче сбить со следа в Лабиринте улочек. Он шмыгал туда и сюда по кривым проулкам, Похожим скорее на трещины. Лишь обогнув множество углов и очертив тем самым Немыслимый многоугольник, он остановился, Прислушался, но ничего не услышал. Впрочем, особого шума быть и не могло, ибо переулки Устлал гасящий звуки снег. За Red Lion Court он подметил площадку ярдов в Двадцать, расчищенную от снега каким-то рачительным Лондонцем, сверкающий мокрый булыжник. Не обратив на нее особого внимания, он снова нырнул В хитросплетение переулков, но шагов на триста Дальше остановился, прислушался, И сердце его тоже остановилось. По оголенным камням явственно стучала трость и Шаркали шаги проклятого калеки. Небо обложили тяжелые снежные тучи, Погружая Лондон в слишком ранний, Наводящий отчаяние сумрак. По обеим сторонам тянулись слепые голые стены. Здесь не было ни единого окошка, ни единого взгляда. Сайму захотелось вырваться из этого улья на открытую Освещенную улицу, но он еще долго путал следы, Пока на нее не вышел. Оказалось, что он зашел дальше, Чем думал. Перед ним открылось пустое пространство Leade Terce И он увидел на фоне туч собор Святого Павла. Поначалу он удивился, что улицы пусты, Словно над городом пронеслась чума. Потом он решил, что удивляться нечему. Во-первых, мело уже слишком сильно, Во вторых, было воскресенье. При этом слове он закусил губу. Теперь оно звучало мерзко, как грязная шутка. В снежном тумане, поднявшемся до самых небес, Лондонские сумерки стали очень странными, Зеленоватыми, словно ты двигался в глубинах моря. Угрюмый закат за темным куполом собора отливал Зловещими тонами болезненно зеленым, Мертвенно лиловым, тускло бронзовым, Достаточно яркими все же, чтобы оттенить плотную Белизну снега. Над невеселым закатом вставала черная глыба, А на самом ее верху, словно на альпийской вершине, Сверкало белое пятно. Снег падал как попало, но расположился так, Что закрыл ровно половину купола, Высветив чистым серебром и огромный шар, И крест наверху. Увидев это, Сайм внезапно выпрямился и, Почти того не замечая, поднял трость, Как поднимают меч. Он знал, что старик зловещей тенью медленно или Быстро подкрадывается к нему. Знал и не боялся. Небеса темнели, но светлая вершина земли еще Сверкала, и это показалось ему знамением веры и Отваги человека. Быть может, бесы захватили небо, но распятие им не Досталось. Ему снова захотелось вырвать тайну у Пляшущего, скачущего, преследующего калеки. И едва выйдя из переулка, он повернулся, Сжимая трость, чтобы встретить его лицом к лицу. Профессор Де Вормс медленно обогнул угол. Силуэт его в свете фонарей был странен, Словно извилистые улочки исковеркали его тело. И Сайм вспомнил стихи о скрюченном человеке и Скрюченной дорожке. Он подходил все ближе. Лучи сверкали в обращенных к нему очках, Освещали закинутое лицо. Сайм дожидался его, как дожидался дракона святой Георгий, как дожидается человек последнего Откровения или смерти. Старый анархист поравнялся с ним и равнодушно прошел Мимо, даже не моргнув печальными веками. В этом неожиданном и тихом неведении было что-то Такое, от чего Сайм разъярился. Бесцветное лицо и безучастный взгляд явственно Утверждали, что погоня эта просто несчастная Случайность. Сайм ожил, в него вселилась сила, Которая сродни и досаде, и мальчишеской лихости. Он взмахнул рукой, словно хотел сбить с профессора Шляпу, несвязно вскрикнул: "А ну, Поймай!" И бросился бегом через белую пустую Площадь. Скрыться было невозможно. И, оглядываясь через плечо, он видел черный силуэт Старика. Профессор гнался за ним широкими шагами, Словно бегун на состязании. Но лицо над скачущим телом было бледным, Ученым, важным, словно голову лектора приделали к Туловищу клоуна. Пока невероятная пара мчалась через Leade Terce по Leade Hill вокруг собора вдоль Чипсайда, Сайм вспоминал все кошмары, которые видел за свою Жизнь. Наконец он свернул к реке и добежал почти До самых доков. Тут он заметил освещенное окно, ввалился в невысокий Кабачок и спросил пива. Кабачок был самого низкого пошиба, Такой, где пьют заморские матросы. Здесь могли бы курить опиум и драться на ножах. Профессор Де Вормс вошел туда через минуту, Осторожно уселся и спросил молока.