Человек, который был четвергом, Чт. 11

Глава одиннадцатая. Преступники гонятся за полицией. Сайм опустил бинокль, ему стало много легче. "Что ж, хоть председателя с ними нет", Сказал он, оттирая лоб. "Они еще далеко", сказал полковник, Не вполне пришедший в себя после поспешных, Хотя и учтивых объяснений доктора Булля. "Как же вы отличите своего председателя в такой Толпе?" "Как бы я различил белого слона?" Не без раздражения сказал Сайм. Да, они далеко, но если бы он был с Ними, Господи, земля бы тряслась. Помолчав немного, инспектор Рэдклифф сказал с Мрачной решительностью: "Конечно, Его нет. Лучше бы он с ними был. Наверное, он с триумфом въезжает в Париж или сидит На соборе Святого Павла, точнее, На его развалинах". "Это нелепо", сказал Сайм. Не спорю, что-нибудь да случилось, Пока нас не было. Но не мог же он Единым махом покорить мир. Действительно, добавил он хмуро, глядя на поля у Маленькой станции, действительно, Сюда идет толпа, но не такая уж большая, Не войско. "О, эти", пренебрежительно отмахнулся Новоявленный сыщик. Да их и не очень много. Стоит ли тратиться на них? Скажу откровенно, мы не так уж важны, Мой друг, в мире Воскресенья. Телеграф и железные дороги он захватил сам, А перебить Центральный совет просто пустяк, Как опустить открытку. Это сделает и секретарь. И он плюнул в траву. Потом, повернувшись к спутникам, не без суровости Добавил: "Можно многое сказать в защиту смерти, Но если вы предпочитаете другой вариант, Искренне советую идите за мной". С этими словами он повернулся и молча зашагал к Лесу. Остальные оглянулись и увидели, Что темная туча, отделившись от станции, В поразительном порядке идет через луг. Уже и без бинокля можно было различить на лицах Черные пятна полумасок. Недолго думая, они тоже повернулись и последовали за Своим вожаком, исчезнувшим в мерцании леса. На лугу пекло и пылало солнце, и, Нырнув в лес, они радостно удивились прохладе, Словно пловцы, нырнувшие в пруд. Свет дробился, тени дрожали. Лес казался трепещущей завесой, как экран в кино. Узоры светотени плясали, и Сайм едва различал своих Спутников. То чья-нибудь голова загоралась Рембрандтовским Светом, то возникали ярко белые руки и темный, Как у негра, нос. Бывший маркиз низко нахлобучил шляпу, И тень полей разделяла его лицо черной полумаской. Недоумение, томившее Сайма, становилось все тяжелее. В маске ли он? В маске ли кто-нибудь вообще? Кто из них кто? Волшебный лес, где лица становились то черными, То белыми, где очертания расплывались в свете и Таяли во тьме, этот хаос светотени, Сменивший четкую яркость солнечного дня, Представлялся Сайму символом того мира, В котором он жил последние трое суток. Мира, в котором люди снимали бороды, Очки и носы, превращаясь в кого-то другого. Трагическая вера, горевшая в его сердце, Когда он счел маркиза бесом, почему-то исчезла, Когда он увидел в нем друга. После всех этих превращений он плохо понимал, Что такое друг, что недруг. Существует ли вообще что-нибудь кроме того, Что кажется? Маркиз снял нос и стал сыщиком. А вдруг он снимет голову и станет лешим? Быть может, жизнь подобна неверному лесному миру Пляске света и тени. Все мелькает, все внезапно меняется, Все исчезает. В брызнутом солнцем лесу Гэбриэл Сайм нашел то, Что нередко находили там нынешние художники. Он нашел импрессионизм так называют теперь Предельное сомнение, когда мир уже не стоит ни на Чем. Как человек, видящий дурной сон, Старается крикнуть и проснуться, Сайм постарался Отогнать последнюю, худшую из своих фантазий. Нетерпеливо нагнав того, кого он учился звать Рэдклиффом, он громко и бодро нарушил бездонное Молчание. "Скажите, спросил он, Куда же мы идем?" Сомнения его были так сильны, Что он обрадовался, услышав обычный человеческий Голос. "Нам надо добраться до моря, Ответил Рэдклифф, через городок Ланси. Мне кажется, в этой местности навряд ли перейдут на Их сторону". "Ну что вы! Воскликнул Сайм. Не мог он поработить весь мир. Я уверен, что среди рабочих не так уж много Анархистов, а если бы и много, Простая толпа не может разбить полицию и солдат". "Толпа", повторил инспектор и гневно фыркнул. При чем тут простой народ? При чем тут рабочие? Вечно эта идиотская идея. Неужели вы считаете, что анархия придет от бедных? Откуда вы это взяли? Бедные бывают мятежниками, но не бывают анархистами. Кому, кому, а им нужна мало-мальски приличная Власть. Они вросли корнями в свою страну, А богатые нет. Богач может уплыть на яхте в Новую Гвинею. Бедные иногда бунтовали против плохих властей. Богатые всегда бунтовали против всяких. Аристократы издавна были анархистами. Вспомните мятежных баронов. "Прекрасная лекция для малолетних, сказал Сайм, Но я не пойму, к чему вы клоните?" "Клоню я к тому, отвечал Рэдклифф, Что помогают Воскресенью миллионеры из Южной Африки И Северной Америки. Вот почему он завладел дорогами и телеграфом. Вот почему последние воины из полиции, Вставшие против анархии, бегают по лесу как зайцы". "Миллионеры это понятно, задумчиво сказал Сайм. Они почти все спятили. Но одно дело совратить нескольких скверных стариков, Совсем другое совратить великие христианские нации". Я нос дам на отсечение, не сочтите за намек, Что председатель не сможет совратить обычного Здравомыслящего человека. Смотря какого, сказал инспектор. Хотя бы этого! Воскликнул Сайм, указывая прямо перед собой. Такого не совратишь. И он указал куда-то пальцем. Они уже вышли на залитую солнцем просеку, Знаменовавшие для Сайма возвращение здравого смысла. Посреди нее стоял человек, с почти пугающей полнотой Воплощавший этот здравый смысл. Грузный крестьянин, пропеченный солнцем, Рубил дерево, рубаха его пропотела, Лицо и вся фигура дышали той беспредельной Важностью, которую обретают люди, Выполняющие день за днем сотни мелких и необходимых Дел. Повозка, наполовину нагруженная дровами, Стояла в нескольких шагах. Лошадь, щипавшая траву, была отважна, Но не отчаянна, как и ее хозяин. Она была, как и хозяин, благополучна и невесела. Дровосек, нормандец, немного повыше, Чем обычный француз, и почти квадратный, Темнел в прямоугольнике света, словно аллегория Труда на золотом фоне. "Сайм говорит, крикнул Рэдклифф полковнику, Что вот этот человек никогда не станет анархистом". "На сей раз месье Сайм совершенно прав, Смеясь, ответил полковник. Ведь этому человеку есть что отстаивать. Я забыл, что у себя на родине вы не Привыкли встречать крестьян с достатком". "Вид у него бедный", заметил доктор Буль. "Вот именно, ответил полковник. Потому он и богат". "У меня мысль! внезапно воскликнул доктор. Сколько он возьмет за то, чтобы нас подвезти? Эти мерзавцы движутся пешком, мы живо бы от них Ушли". "Ах, дайте ему, сколько запросит, Нетерпеливо подхватил Сайм. У меня уйма денег". "Так не годится, возразил полковник. Он не станет уважать вас, если вы не поторгуетесь". "Нам некогда торговаться", с досадой сказал Буль. "Он торгуется, потому что он свободен, сказал Француз. Поймите, он не оценит вашей щедрости, Ему не нужны чаевые". Пришлось топтаться на месте, пока французский Полковник обменивался с французским крестьянином Неторопливыми шутками базарного дня. Однако всего минут через пять они убедились, Что полковник прав, ибо дровосек принял их Предложение не с равнодушной угодливостью хорошо Оплаченного наемника, а с серьезностью адвоката, Получившего должный гонорар. Он сказал, что лучше всего пробраться к маленькой Харчевне в холмах над Ланси, хозяин которой, Старый солдат, ударившийся на старости лет в Благочестие, поможет им и даже не пожалеет ради них Жизни. Беглецы влезли на груду дров, И тряская повозка двинулась вниз по другому крутому Склону. Как ни тяжела и громоздка она была, Двигалась она быстро, и вскоре всех воодушевила Отрадная вера, что им удастся уйти от таинственных Преследователей. Никто так и не знал, Откуда анархисты раздобыли столько сторонников. По-видимому, люди срывались с места при одном Взгляде на кривую улыбку секретаря. Сайм время от времени глядел через плечо на Преследующую их армию. По мере того, как лес, отдаляясь, становился реже и Ниже, Сайм видел сзади над собой залитый солнцем Склон, по которому, словно гигантский жук, Ползла темная толпа. Солнце светило ярко. Видел Сайм прекрасно и различал отдельные фигуры, Но все больше удивлялся тому, что движутся они как Один человек. Одеты все были обычно по-городскому, В темных костюмах и шляпах. Но в отличие от уличных толп, эта толпа не Расплывалась, не рассыпалась, не распадалась на Отдельные группы. Она двигалась грозно и неумолимо, Словно армия зрячих автоматов. Сайм сказал об этом Рэдклиффу. "Да, кивнул инспектор. Это дисциплина, это Воскресенье. Быть может, он за пятьсот миль, но страх перед Ним всегда с ними, как страх Божий. Маршируют они по правилам и говорят по правилам, И думают. Но что много важнее для нас, По всем правилам оптики исчезают вдали". Кивнул и Сайм. Черная толпа и впрямь становилась все Меньше по мере того, как крестьянин погонял лошадь. Залитая солнцем земля была здесь плоской, Но за лесом уступами круто спускалась к морю, Напоминая холмы Сассекса. Разница лишь в том, что сассекская дорога извилиста И прихотлива, как ручей, а белая французская дорога Водопадом срывалась вниз. Повозка загромыхала на крутизне, И через несколько минут, когда склон стал еще круче, Беглецам открылись маленькая бухта и синяя дуга Моря. Туча преследователей меж тем исчезла за Холмами. Лошадь лихо свернула за купу вязов, Едва не задев мордой старика, сидевшего на скамье Под вывеской "Золотое солнце". Возница что-то пробурчал, видимо, Прося прощения, и слез на землю. Путники тоже слезли один за другим и поздоровались Со стариком, судя по родушу его, Хозяином харчевни. Он был седовлас, седоус и румян, Как яблоко. Такие простодушные люди с несколько Сонным взором нередко встречаются во Франции, Еще чаще в Южной Германии. И трубка его, и кружка пива, и цветы, И пчельник дышали покоем былых времен. Но, войдя в дом, путники увидели на стене саблю. Полковник поздоровался с трактирщиком, Как со старым приятелем, прошел в дом, Сел за стол и, вероятно, как всегда, Что-то заказал. Воинская точность его действий Заинтересовала Сайма. Когда трактирщик вышел, он решил удовлетворить свое Любопытство. "Простите, полковник, Тихо спросил он, почему мы зашли сюда?" Полковник Дюкруа усмехнулся, и усмешка пропала в его Седых усах. "По двум причинам, месье, Отвечал он. Первой я назову менее важную, Но более практичную. Мы зашли сюда потому, что только здесь имеются Лошади". "Лошади?" Повторил Сайм. "Да, сказал француз. Если вы хотите уйти от врага, вам нужны лошади. Насколько я понимаю, вы не припасли ни велосипедов, Ни мотора". "Куда вы советуете ехать?" Нерешительно спросил Сайм. "В жандармерию, куда же еще? Сказал полковник. Она по ту сторону Ланси. Мой друг, чьим секундантом я был при довольно Странных обстоятельствах, преувеличивает опасность. Всеобщего восстания быть не может. Но даже он, полагаю, согласится, что среди жандармов Вам будет спокойнее". Сайм серьезно кивнул, потом спросил: "А вторая Причина?" "Вторая причина та, степенно отвечал Полковник, что недурно повидать хорошего человека, Когда стоишь перед лицом смерти". Сайм взглянул на стену и увидел грубую и Трогательную религиозную гравюру. "Да, сказал он. Вы правы". И почти сразу добавил: "Распорядился кто-нибудь Насчет лошадей?" "Не беспокойтесь, Сказал полковник. Я распорядился, Как только вошел. Ваши враги не особенно торопливы, Но двигались они быстро, как настоящая армия. Я и не думал, что у анархистов такая дисциплина. Нельзя терять ни минуты". Почти в тот же миг вошел синеглазый седой трактирщик И доложил, что пять коней оседланы. По совету полковника все захватили вина и еды, Не забыли и шпаги другого оружия не было и Понеслись по крутой белой дороге. Слуг, которые несли багаж инспектора в бытность его Маркизом, решили оставить в харчевне, Чему они не противились, намереваясь выпить вина. Послеполуденное солнце уже светило наискось, И в его лучах Сайм видел трактирщика, Становившегося все меньше, но упорно глядевшего им Вслед. Серебряные волосы сверкали на солнце, И Сайм никак не мог отделаться от суеверной мысли, Что это и впрямь последний хороший человек, Которого он встретил на земле. Он еще видел серый силуэт, осененный белым светом, Когда на зелени крутого склона появилось черное Пятно. Полчище черных людей, словно туча саранчи, Нависла над добрым старцем и его домом. Коней оседлали вовремя.