Человек, который был четвергом, Чт. 15

Глава пятнадцатая. Обвинитель. Проходя по коридору, Сайм увидел секретаря, Стоявшего на самом верху лестницы. Никогда еще этот человек не казался столь Благородным. Черный хитон падал до самых его стоп, А сверху вниз от ворота шла чисто белая полоса, Подобная лучу света. Все это походило на строгую одежду жреца. Сайму не пришлось рыться ни в памяти, Ни в Библии. Он вспомнил и так, Что в первый день творения свет отделился от тьмы. Само одеяние напомнило бы об этом, но поэт порядка Ощутил к тому же, что простое сочетание белого с Черным как нельзя лучше выражает скорбную, Строгую душу секретаря, исполненную пламенной Искренности и ледяного гнева, которые подвигли его На борьбу с анархистами и помогли так легко сойти За одного из них. Как ни радостно было все вокруг, глаза понедельника Глядели невесело. Ни запах пива, ни запах сада не отвлекли его. Он алкал правды. Если бы Сайм увидел себя, он понял бы, Что и он впервые стал самим собою. Секретарь был философом, возлюбившим первоначальный, Лишенный очертаний свет. Сайм поэтом, вечно стремящимся воплотить этот свет в Ощутимые четкие предметы, в солнце и звезды. Философ может порою любить бесконечность. Поэт всегда любит конечное. Величайший миг для него не сотворение света, А сотворение солнца и луны. Спускаясь с лестницы, они настигли Рэдклиффа в Охотничьем камзоле и плаще весенних зеленых тонов, Украшенном узором ветвей. Он воплощал тот третий день, когда была создана Земля в ее зеленом наряде, и простое умное лицо, Дышащее не злым сомнением, как нельзя лучше Сочеталось с его одеждой. Через низкие широкие ворота их провели в очень Большой, очень старый сад, где в трепетном свете Костров и факелов плясали ряженые. Костюмы были поистине безумны, и Сайму показалось, Будто здесь все, что только существует на свете. Был тут и человек, одетый мельницей с огромными Крыльями, и человек, одетый слоном, И человек, одетый воздушным шаром. Эти двое держались вместе, видимо, напоминая о Недавних нелепых приключениях. Со странным трепетом Сайм подметил, Что один танцор одет клюворогом странной птицей, Чей клюв вдвое больше тела, запечатлевшейся в его Памяти, пока он бежал по длинной аллее Зоологического сада. Были здесь и тысячи других странностей: И пляшущий фонарь, и пляшущий корабль, И пляшущая яблоня, словно все обычные вещи, Какие только есть в деревне и в городе, Пустились в пляс под веселую музыку безумного Шарманщика. Через много лет немолодым человеком Сайм Не мог видеть ни фонаря, ни яблони, ни мельницы, Чтобы не ощутить, что это плясун, Сбежавший с карнавала. С одной стороны лужайки, на которой плясали пары, Возвышался зеленый уступчатый склон, Обычный в старых садах. На нем стояли полумесяцем семь кресел, Престолы семи дней. Гоголь и доктор Буль уже сидели на местах. Де Вормс взбирался на свое. Простоту вторника как нельзя лучше выражала одежда, Падавшая серо-серебряными складками, Подобными завесе проливного дождя. То было разделение вод. Пятница, в чей день были созданы низшие формы жизни, Облачился в мутно-лиловый хитон, На котором распластались лупоглазые рыбы и Диковинные птицы, причудливые и нечеткие, Как он. Камзол субботы, последнего дня творения, Украшали геральдические звери, Золотые и алые, а на коньке его шлема стоял Человек. Доктор удобно расселся в кресле, Сияя улыбкой, присяжный поборник надежды в своей Стихии. Один за другим садились скитальцы на странные свои Престолы, и всякий раз парк оглашали крики, Словно толпа приветствовала царей. Звенели кубки, трещали факелы, Взлетали в воздух украшенные перьями шляпы. Тех, кому предназначались кресла, славили свыше Меры, но среднее кресло оставалось пустым. Сайм, сидевший по левую руку от него, посмотрел на Секретаря, сидевшего по правую, и тот сказал, Едва разжимая губы: "Быть может, Он лежит мертвый на поляне". И в тот же миг море лиц страшно и Прекрасно изменилось, словно разверзлось небо за Спинками кресел. Безмолвно и просто, как тень, воскресенье прошел Сквозь толпу и уселся между секретарем и Саймом. На нем был хитон грозной белизны, Волосы серебряным пламенем вздымались над челом. Долго, быть может, часами плясал многолюдный Маскарад под звуки веселой, возносящей душу музыки. Каждая пара казалась неповторимым рассказом. Фея, танцующая с почтовым ящиком, Или крестьянка с месяцем были нелепы, Как зазеркалье, и серьезны, как повесть о любви. Наконец толпа стала редеть, все потянулись кто в Аллеи, кто к поляне у дома, где дымились в Котлах диковинные варева, благоухающие элем и вином. Над ними на возвышении ревел в тагане огромный Костер, освещавший всю округу, Озаряя мягким отблеском очага серый и коричневый лес И согревая пустоту поднебесья. Однако ему пришло время померкнуть. Едва различимые кучки людей теснились у котлов и Пропадали, болтая и смеясь, в покоях старого дома. Вскоре в саду осталось десять гостей, Потом четверо и, наконец, последний вбежал в дом, Окликая приятелей. Огонь погас, неспешно засверкали яркие звезды. Семеро странных людей, как семь изваяний, Сидели на каменных престолах, ни слова не говоря. Долго молчали они, вслушиваясь в жужжание жуков и Пение птицы вдали. Потом председатель заговорил и так задумчиво, Словно не начинал, а продолжал беседу. "Поедим и выпьем мы позже, сказал он. Побудем немного вместе. Мы, что так долго сражались и так скорбно любили Друг друга. Мне кажется, я помню века геройских Битв, в которых вы бились как герои. Эпос за эпосом, песнь за песнью. И вас, братьев по оружью, недавно, Ведь время ничто. Или в начале мира я посылал вас на брань. Я сидел во тьме, где нет ни единого творения, И был лишь голосом для вас, провозвещавшим доблесть И невиданную немыслимую добродетель. Голос звучал из мрака, больше вы его не слыхали. Солнце отрицало его. Земля и небо, вся человеческая мудрость. И когда я встречался с вами при свете, Я сам его отрицал". Сайм резко выпрямился в кресле. Все молчали, и Непостижимый продолжил: "Но вы были мужами, вы не забыли тайну чести, Хотя весь мир стал орудием пытки, Чтобы выпытать ее. Я знаю, как близки вы были к аду. Я знаю, что ты, Четверг, скрестил меч с Сатаною, А ты, Среда, воззвал ко мне в час отчаяния". В залитом звездным светом саду наступила тишина. Потом чернобровый секретарь повернулся и резко Спросил: "Кто ты и что ты такое?" "Я отдых воскресный, отвечал председатель, Не двигаясь. Я мир, я покой Божий". Секретарь вскочил, сминая рукой драгоценные одежды. "Я знаю, что ты хочешь сказать! Воскликнул он. И не прощаю. Ты довольство, ты благодушие, ты примирение. А я не мирюсь, если ты человек в темной Комнате, почему ты был и главою злодеев, Оскорблением для дневного света? Если ты изначально был нам отцом и другом, Почему ты был злейшим нашим врагом? Мы плакали, мы бежали в страхе. Оружие пронзило нам сердце и ты покой Божий. О, я прощу Богу гнев, даже если он всех Уничтожит, но не прощу ему такого мира". В воскресенье не ответил ни слова, только обратил Недвижное лицо к Сайму, как бы задавая вопрос. "Нет, сказал Сайм, я не злюсь. Я благодарен тебе не только за вино и радушие, Но и за лихую погоню и за добрый бой. И все-таки мне хотелось бы знать. Душа моя и сердце мое блаженно, Как этот сад, но разум неспокоен. Я хотел бы понять". Воскресенье взглянул на Рэдклиффа, и тот звонко Сказал: "Это ведь глупо. Ты был на обеих сторонах и боролся с самим Собой". "Я ничего не понимаю, сказал Буль, Но счастлив. Мне так хорошо, что я сейчас усну". "А мне плохо, сказал профессор, охватив ладонями Лоб. Потому что я не понимаю. Ты подпустил меня слишком близко к аду". Гоголь произнес с простотой ребенка: "Я хочу знать, почему меня так мучили". Воскресенье молчал, опершись мощным подбородком на Руку и глядя вдаль. Наконец он сказал: "Я выслушал ваши жалобы. Вот идет еще один. Он тоже будет жаловаться, выслушаем и его". Догоравший огонь бросил на темную траву последний Отблеск, подобный бруску золота. По этой огненной полосе двигались черные ноги. Пришелец был одет как здешний слуга, Только не в голубое, а в черное, как и Слуги. Он носил шпагу или меч. Лишь когда он вплотную подошел к полумесяцу Престолов, Сайм с удивлением увидел обезьянье лицо, Рыжие кудри и наглую усмешку своего старого друга. "Грегори! Вымолвил он, приподнимаясь. Вот он, истинный анархист". "Да, сказал Грегори с грозной сдержанностью. Я анархист истинный". Доктор Буль бормотал во сне: "И был день, Когда пришли сыны Божии предстать перед Господа. Между ними пришел и Сатана". "Ты прав, сказал Грегори, оглядев поляну. Я разрушитель. Если бы я мог, разрушил бы мир". Жалость, поднявшаяся из глубин земли, Охватила Сайма, и он сбивчиво начал: "Бедный ты, бедный, попробуй быть счастливым. Волосы у тебя рыжие, как у твоей сестры". "Мои рыжие волосы сожгут мир, словно пламень! Вскричал Грегори. Я думал, что ненавижу все на свете Больше, чем можно ненавидеть. Но теперь я понял, что еще больше я ненавижу Тебя". "Я никогда не чувствовал к тебе ненависти, Ответил Сайм с глубокой печалью. "Ты? крикнул Грегори. Куда тебе? Ведь ты и не жил. Я знаю, кто вы. Вы власть, вы сытые, довольные люди в синих Мундирах, вы закон, и вас еще никто не сломил. Но есть ли живая душа, которая не жаждет сломить Несломленных? Мы, бунтари, болтаем о ваших Преступлениях. Нет, преступление у вас одно вы Правите. Смертный грех властей в том, Что они властвуют. Я не кляну вас, когда вы жестоки, Я не кляну вас, когда вы милостивы. Я кляну вас за то, что вы в безопасности Вы не сходили со своих престолов, вы, Семь ангелов небесных, не ведавших горя. Я простил бы вам все, властители человеков, Если бы увидел, что вы хотя бы час страдали, Как страдал я. Сайм вскочил, дрожа от внезапного Прозрения. "Я понял! Воскликнул он. Теперь я знаю, почему каждое земное Творение борется со всеми остальными, Почему самая малость борется со всем миром, Почему борются со вселенной и муха, И одуванчик. По той же причине, По какой я был одинок в Совете Дней, Для того, чтобы каждый, кто покорен порядку, Обрел одиночество и славу изгоя. Для того чтобы каждый, кто борется за добрый лад, Был смелым и милосердным, как мятежник. Для того, чтобы мы смели ответить на кощунство и Ложь Сатаны. Мы купили муками и слезами право на Слова: "Ты лжешь". Какие страдания чрезмерны, если они позволяют Сказать: "И мы страдали". Ты говоришь, что нас не сломили. Нас ломали на колесе. Ты говоришь, мы не сходили с престолов. Мы спускались в ад, мы сетовали, Мы жаловались. Мы не могли забыть своих бед в Тот самый миг, когда ты нагло пришел обвинить нас В спокойствии и счастье. Я отвергаю твою клевету. Мы не были спокойны. Счастлив не был никто из великих стражей закона, Которых ты обвиняешь. Во всяком случае...". Он замолчал и посмотрел в лицо Воскресенья, На котором застыла загадочная улыбка. "А ты, страшным голосом крикнул он, Страдал ли ты когда-нибудь?" Пока он глядел, большое лицо разрослось до Немыслимых размеров. Оно стало больше маски Мемнона, которую Сайм не мог Видеть в детстве. Оно становилось огромней, Заполняя собою небосвод. Потом все поглотила тьма, и прежде чем тьма эта Оглушила и ослепила Сайма, из недр ее донесся голос, Говоривший простые слова, которые он где-то слышал: "Можете ли пить чашу, которую я пью?". Когда люди в книгах просыпаются, Они оказываются там, где могли заснуть, Зевают в кресле или устало встают с травы. Сейчас у Сайма все было не так просто. Если и впрямь он прошел через то, что в Обычном земном смысле зовется нереальным. Хотя он хорошо помнил, что лишился чувств перед Лицом Воскресенья, он никогда не смог вспомнить, Как пришел в себя. Постепенно и естественно он осознал, Что уже довольно долго гуляет по тропинкам с Приятным словоохотливым собеседником. Собеседник этот играл немалую роль в недавно Пережитой им драме. То был рыжий поэт Люциан Грегори. Они по-приятельски прогуливались, толкуя о пустяках, Но сверхъестественная бодрость и кристальная ясность Мысли казались Сайму гораздо важнее того, Что он говорил и делал. Он чувствовал, что обрел немыслимо благую весть, Рядом с которой все становится ничтожным и в Ничтожности своей драгоценным. Занималась заря, окрашивая мир светлыми и робкими Красками, словно природа впервые пыталась создать Розовый цвет и желтый. Ветерок был так свеж и чист, словно дул сквозь Дырку в небе. Сайм удивился, что по сторонам тропинки алеют Причудливые дома Шафранного парка. Он и не думал, что гуляет совсем близко от Лондона. Повинуясь чутью, он направился к белой Дороге, на которой прыгали и пели ранние птицы, И очутился у окруженного решеткой сада. Здесь он увидел рыжую девушку, нарезавшую к завтраку Сирень с бессознательным величием юности. 1908 год.