До Адама, Чт. 2

Глава третья. Чаще всего в раннем детстве мне снилась примерно Такая картина: Совсем маленький я лежу, свернувшись клубочком, На ветвях и сучьях, образующих подобие гнезда. Порой я перевертываюсь на спину. В таком положении я провожу целые часы, Любуясь игрой солнца на зелени, Колыхающейся над моей головой, И прислушиваясь к шороху листвы, Когда ее Шевелит ветер. Временами, если ветер усиливался, Мое гнездышко раскачивалось взад и вперед, И всегда, находясь в этом гнезде, я остро Чувствовал, что я лежу высоко-высоко над землей, Что меня отделяет от нее громадное пространство. Я никогда не выглядывал из своего гнезда и не Смотрел вниз. Я не видел этого пространства, но я знал, Что оно существует, что оно начинается сразу подо Мною и постоянно грозит мне, словно пустая Утроба кровожадного чудовища. Этот сон, безмятежный и спокойный, Не перемежаемый никакими событиями, Снился мне в раннем детстве очень часто, Но иногда в него внезапно врывались странные и Ужасающие события. Слышались раскаты грома, разражалась страшная гроза, Перед глазами проносились пейзажи, Каких я никогда не видел в своей дневной жизни. Меня обступали кошмары, все мешалось в моей голове. Я ничего не понимал. В этих снах не было никакой логики, Никакой связи. Как вы убедились, картины, снившиеся мне, Были лишены какой-либо последовательности. Сначала я видел себя беспомощным младенцем юного Мира, лежавшим в гнезде из сучьев и веток. В следующую минуту я был уже взрослый мужчина юного Мира, сражающийся с отвратительным Красным Глазом. Еще через минуту я, томимый полдневным зноем, Осторожно крался к холодному озерцу. События и случаи, отделенные друг от друга в юном Мире целыми годами, чудовищно сжимаясь в моих снах, Протекали в несколько минут или даже секунд. Это был настоящий хаос. Но обрушивать весь этот хаос на читателя я не Считаю нужным. Все встало на свое место, все разъяснилось лишь Тогда, когда я вырос, превратясь в юношу, Когда я перевидел подобных снов не одну тысячу. Лишь тогда я обрел путеводную нить, С помощью которой прошел по лабиринту веков. Лишь тогда я смог расставить события в нужном Порядке. И тогда же я получил возможность Восстановить умственным взором исчезнувший юный мир, Увидеть его таким, каким он был, когда в нем Жил я или мое второе я. Различие между мной и моим вторым я в данном Случае не имеет значения, ибо я, Человек нашего времени, жил в те минуты первобытной Жизнью вместе с той, второй моей личностью. Зная, что надо поменьше пускаться в социологические Рассуждения и имея в виду прежде всего интересы Читателя, я постараюсь изложить множество Разнообразных событий в виде ясного и Последовательного рассказа. Ведь в моих снах все же была какая-то общая Связь. Их пронизывала одна некая общая нить. Например, моя дружба с Вислоухим или вражда с Красным Глазом, или любовь к Быстроногой. Согласитесь, что из всего этого вполне мыслимо Создать связную и достаточно интересную повесть. Мать свою я помню очень плохо. Самое раннее воспоминание о ней и, Без сомнения, самое ясное связано с тем, Что я лежал на земле. Я был уже постарше, чем в те дни, когда Я находился в гнезде на дереве, Но оставался все таким же беспомощным. Я валялся в сухих листьях, играя ими и издавая Однообразные горловые звуки. Светило теплое солнышко. Мне было очень удобно. Я был счастлив. Лежал я на какой-то небольшой поляне. Со всех сторон поляну обступали кусты и папоротники. За ними высились сплошные стволы и ветви густого Леса. Вдруг я услышал какой-то звук. Я приподнялся, сел и стал вслушиваться. Я сидел неподвижно, ни разу не пошевелившись. В горле у меня все стихло. Весь я словно превратился в камень. Звук был слышен все ближе и ближе. Было похоже, что где-то хрюкает свинья. Затем я уловил шум кустов, раздвигаемых каким-то Живым существом. Вслед за этим я увидел, как закачались потревоженные Этим существом папоротники. Потом папоротники раздвинулись И я увидел Поблескивающие глазки, длинное рыло и белые Клыки. Это был дикий вепрь. Он с любопытством уставился на меня. Он несколько раз хрюкнул, переступил, Переваливая тяжесть своего тела с одной ноги на Другую и одновременно поводя рылом из стороны в Сторону и раздвигая папоротники. Я сидел, будто каменное изваяние и, Не мигая, смотрел на него. Сердце мое сжимал страх. Вполне возможно, что эта неподвижность и полное Молчание было как раз то, что и требовалось от Меня. Мне нельзя было кричать, Если меня что-то страшило. Так диктовал мне инстинкт. И вот я сидел, Не шевелясь, и ждал, сам не зная чего. Вепрь раздвинул папоротники и вышел на поляну. В глазах его уже не чувствовалось никакого Любопытства, в них сверкала одна жестокость. Он встряхнул головой, с угрозой глядя на меня, И сделал по направлению ко мне маленький прыжок. Он повторил это снова и снова. Тогда я завопил или завизжал. Я не могу подобрать точного слова, Но это был вопль, крик ужаса. И, как мне кажется, завопив, я поступил тоже Правильно, сделал то, что от меня требовалось. Ибо неподалеку от меня я услышал ответный крик. Мои вопли на какое-то время смутили вепря, И пока он в нерешительности переминался с ноги на Ногу, на поляну выскочило еще одно существо. Она была похожа на большого орангутанга, Моя мать, или на шимпанзе, и в то же Время резко отличалась от них. Она была плотнее, кряжистее этих обезьян и не так Волосата. Руки ее были не так длинны, а ноги крепче И сильнее. На ней не было никакой одежды, Только ее собственный волосяной покров. И могу вас заверить, что в те минуты, когда Она от ярости выходила из себя, это была настоящая Фурия. И как фурия она выскочила на поляну. Она скрежетала зубами, делала страшные гримасы, Фыркала и кричала пронзительным долгим криком, Который можно передать приблизительно так: "Кхах! Кхах!". Ее появление было столь неожиданно и устрашающе, Что вепрь, щетина которого встала дыбом, Невольно принял оборонительную позу. Мать кинулась сначала прямо к нему, потом ко мне. Ошеломленный вепрь, казалось, на секунду замер. Как только мать коснулась меня, я уже прекрасно Знал, что мне делать. Я приник к ней всем телом, прижимаясь к пояснице И цепляясь за нее руками и ногами. Да, ногами я был способен держаться за нее ногами Так же прочно и надежно, как и руками. Крепко вцепившись в шерстистую талию матери, Я ощущал, как ходит ее кожа, как двигаются в Напряженном усилии ее мускулы. Я уже сказал, что я приник к ней, и В это же мгновение она подпрыгнула вверх и Ухватилась руками за свисающую ветвь. В следующий миг, стуча клыками, Вслед за ней метнулся вепрь, но проскочил под веткой И не задел матери. Удивленный своей неудачей, он прыгнул вперед снова и Завизжал или, вернее сказать, затрубил. Так или иначе, это был настоящий зов, призыв, Ибо скоро со всех сторон сквозь кусты и папоротники Стремительно ринулись свиньи. Со всех сторон бежали на поляну дикие свиньи, Целое стадо свиней. Но моя мать раскачивалась на конце толстой древесной Ветви в двенадцати футах над землей. Я по-прежнему крепко держался за ее поясницу, И мы были в полной безопасности. Мать была страшно разгневана. Она лопотала и визжала, осыпая бранью щетинистое Клыкастое стадо, сгрудившееся под нами. Трепеща от страха, я тоже вглядывался в разъяренных Животных и, стараясь изо всех сил, Подражал визгу и крикам матери. Откуда-то издалека к нам донеслись такие же крики, Только более глубокие, переходящие в рычащий бас. Вот они стали гораздо громче, и вскоре я увидел Его, Моего отца. По всем тогдашним обстоятельствам я склонен думать, Что это был мой отец. Это был отнюдь не тот располагающий к себе папаша, Какими бывают в большинстве своем отцы. Он выглядел наполовину человеком, наполовину Обезьяной. Не обезьяна и не человек. Мне трудно описать его. Ныне нет ничего похожего ни на земле, Ни под землей, ни в земле. По понятиям тех времен он был крупным мужчиной. Весил он, должно быть, не меньше ста тридцати Фунтов. У него было широкое плоское лицо, Его надбровные дуги нависали над глазами. Глаза сами по себе были малы. Они глубоко сидели в глазницах. Расстояние между глаз было узкое Носа у него практически не было. То, что можно назвать носом, было плоско, Широко, без выступающих хрящей, А ноздри зияли на лице, словно дырки, И были обращены прямо на вас, вместо того, Чтобы глядеть вниз. Лоб был откинут круто назад, а волосы начинали расти Прямо у глаз и покрывали собою всю голову. Сама голова была непропорционально мала и покоилась Тоже на непропорционально толстой короткой шее. Во всем его теле чувствовалась некая примитивная Экономия. Столь же экономно было скроено тело и у Всех нас. Правда, у него была глубокая грудь, Глубокая, как пещера, но не было и признака развитых Надувшихся мускулов. Не было широких раздавшихся плеч, Не было отчеканенной прямоты членов, Не было благородной симметрии в общем телесном Облике. Тело моего отца являло собой силу, Силу, лишенную красоты, свирепую первобытную силу, Предназначенную для того, чтобы хватать, Сжимать, раздирать, уничтожать. Его бедра были тонки, а голени худощавы и волосаты, Кривоваты, и мускулы на них были тонкие, Вытянутые. Да, ноги моего отца были похожи скорее на Руки. Они были жилистые, неровные, шишковатые, Почти ничем не напоминающие те красивые ноги с Мясистыми икрами, которыми одарены и вы, И я. Мне помнится, что отец при ходьбе не мог ставить Ступню на всю ее плоскость. Причина этого кроется в том, что у него была Хватающая ступня, скорее рука, Чем нога. Большой палец ноги, вместо того, чтобы идти по одной Линии с другими пальцами, противостоял им, Как противостоит большой палец руки. И такое положение большого пальца на ноге позволяло Отцу схватывать и удерживать предметы ногами, Словно это были его вторые руки. Поэтому то он не мог при ходьбе ставить ступню На всю ее плоскость. Необычайна была внешность моего отца, Но не менее необычайно было и то, Как он явился к нам, когда мы сидели на Ветке, глядя на беснующиеся внизу стадо свиней. Он мчался к нам по деревьям, прыгал с ветки На ветку, с дерева на дерево, и двигался он Очень быстро. Я вижу его даже сейчас, когда, бодрствуя при свете Дня, пишу эти строки. Он раскачивается на ветках. Четырехрукое волосатое существо, Завывающее от ярости. На секунду он замирает на месте, Колотя себя стиснутыми кулаками в грудь, Потом прыгает, покрывая десять, Пятнадцать футов пространства, Цепляясь одной рукой за ветку и вновь раскачивается, Чтобы, снова пролетев по воздуху, Схватить другой рукой новую ветку. И так все дальше, все дальше, никогда не колеблясь, Никогда не становясь тупик перед тем, Как проложить себе этот путь по деревьям. Глядя на него, я ощущал и в самом себе, В своих собственных мускулах некий порыв, Некое желание вот так же взлететь на деревья, Прыгая с ветки на ветку. И я уже чувствовал, что во мне, в моих Мускулах скрыта энергия, которая может одолеть все Это. Тут нет ничего странного. Наблюдая, как их отцы взмахивают топорами и валят Деревья, мальчишки чувствуют всем своим существом, Что придет время, когда и они будут взмахивать Топорами и валить деревья. Именно такое чувство жило и во мне. Жизнь, которая билась во мне, Предназначала меня делать то, что делал мой отец. Она нашептывала мне тайные честолюбивые мечтания об Этих прыжках в воздухе, об этих лесных полетах. Но вот отец уже с нами. Ярости его нет границ. Я живо помню, как гневно выпятилась его нижняя губа, Когда он взглянул вниз на стадо свиней. Он зарычал, словно собака. Мне бросились в глаза его большие, как клыки, Зубы. Увидев их, я был потрясен. Все, что делал теперь отец, еще больше злило свиней. Он отламывал сучья, ветки и кидал их вниз на Наших врагов. Вися на одной руке, Он подпрыгивал в воздухе над самыми свинными рылами, Не давая, однако, тронуть себя. Он мучил врага, издевался над ним, А свиньи стучали клыками, взвизгивая в бессильной Злобе. Не удовлетворившись этим, отец выломал увесистую Дубинку и, повиснув на одной руке и одной ноге, Стал тыкать разъяренных животных дубинкой в бока и Колотить их по мордам. Надо ли говорить, как потешались этим зрелищем мы с Матерью? Но любая приятная вещь в конце концов надоедает. И мой отец, злобно смеясь, вновь пустился в путь По деревьям. Теперь мои честолюбивые мечты о воздушных полетах Вмиг схлынули начисто. Я пугливо прижимался к матери, Вздрагивая всякий раз, когда она прыгала с ветки на Ветку Помню, как однажды ветка обломилась под ее тяжестью. Мать сделала отчаянное, яростное движение, Устремляясь в полет. Послышался треск сучьев, и я был захлестнут Болезненным ощущением падения, Летя в пустом пространстве вместе с матерью. Лес, сияние солнца на шелестящих листьях все Потемнело и исчезло из моих глаз. Последнее, что я видел, это отец, Остановившийся на секунду, чтобы оглянуться на нас. Затем меня поглотила черная пустота. В следующее мгновение я проснулся, лежа в своей Кровати на простынях, проснулся весь в поту, Дрожащий, с ощущением тошноты. Окно было открыто, и в комнату вливалась струя Прохладного воздуха. Спокойно горел ночник, И, глядя на все это, я заключил, что мы Удачно скрылись от диких свиней и что мы не Упали на землю. Иначе как бы я тысячу веков Спустя оказался тут, в этой спальне, Чтобы вдруг все это припомнить? А теперь поставьте на минуту себя на мое место. Перенеситесь воображением в мои безоблачные Младенческие годы. Поспите со мной в одной спальне и представьте себе, Что это вам снятся такие кошмарные сны. Не забывайте, что я был неопытный ребенок. За всю мою жизнь я никогда не видел дикого Вепря. Скажу больше, я никогда не видел и домашней Свиньи. Самое близкое мое знакомство со свиньей Заключалось в том, что я глядел на шипящую в Жире жареную ветчину, поданную к завтраку. И однако дикие вепри, реальные, Как сама жизнь, обступали меня в моих сновидениях, И я вместе со своими чудовищными родителями летел и Прыгал по ветвям величественных древних лесов. Станете ли вы удивляться, если я скажу, Что был напуган, подавлен этими ночными кошмарами? Я был поистине проклят. И что хуже всего, я боялся кому-либо признаться в Этом. Боялся неведомо почему. Из всех возможных причин такой скрытности я могу Назвать лишь постоянно испытываемое мной чувство Вины. Но какая вина? В чем она именно заключалась? На это я не в силах был ответить. Так и случилось, что я молча страдал долгие годы, Пока не стал взрослым и не разобрался, Откуда идут мои сны и в чем их истинный Корень.