До Адама, Чт. 3

Глава четвертая. Есть одна загадочная вещь во всех моих Доисторических воспоминаниях. Речь идет о неопределенности, расплывчатости понятия Времени. Я далеко не всегда знаю последовательность событий. Часто я не могу сказать, сколько времени отделяет Какие-нибудь события друг от друга: Год, два, четыре или пять. Я могу приблизительно судить о том, как шло время, Лишь по изменениям во внешности и занятиях Моих близких. Я могу также отыскать известную логику событий, Перебирая все, что случилось. Например, нет никакого сомнения в том, что наш Прыжок на деревья, когда мы спасались от диких Свиней, и наше бегство, и наше падение имели место Раньше, чем я познакомился с Вислоухим, Который стал мне, можно сказать, закадычным другом. Я уверен также, что именно между этими двумя Событиями я потерял мать. У меня нет иных воспоминаний об отце, Кроме тех, которыми я уже поделился. В последующие годы жизни он ни разу не появлялся На моих глазах. И насколько я знаю ход событий, единственное Объяснение такого обстоятельства заключается в том, Что отец погиб вскоре после приключения с дикими Свиньями. А что отец погиб безвременно в этом нет никаких Сомнений. Он был полон сил, и только внезапная и Насильственная смерть могла унести его. Но я не знаю, каким образом он погиб: утонул Ли он в реке, пожрала ли его змея или Он попал в желудок саблезубого старого тигра. Обо всем этом у меня нет ни малейшего представления. Следует учесть, что я вспоминаю из доисторических Дней только то, что видел сам собственными глазами. Если моя мать и знала, как именно погиб отец, Она никогда не говорила мне об этом. Я даже сомневаюсь, была ли она способна рассказать Все то, что знала. Так скуден был ее словарь. В те дни весь словарь племени состоял, Может быть, из тридцати или сорока звуков. Я называю их именно звуками, а не словами, Ибо они были ближе все-таки к звукам. У них не было постоянного значения, Им нельзя было придать новый смысл посредством Прилагательных или наречий. Эти изощренные приемы речи еще не были изобретены. Вместо того чтобы оттенять всякий раз по-новому Какое-либо существительное или глагол прилагательным Или наречием, мы окрашивали, определяли свои звуки, Слова интонацией, изменениями в долготе и высоте, Убыстрением или замедлением. Значение какого-либо звука изменялось, Оттенялось в зависимости от того, быстро или Медленно он произносился. Мы не знали спряжений. О грамматическом времени мы судили только по Контексту. Мы говорили только о конкретных вещах, Ибо мы и думали лишь о конкретных вещах. В огромном мире мы прибегали к пантомиме. Какая-либо даже элементарная абстракция фактически Была за пределами нашего мышления. И когда кому-либо приходило в голову что-либо Отвлеченное, ему было невероятно трудно передать Свою мысль своим ближним. Для этого не было звуков. Он должен был выходить за пределы своего словаря. В том случае, когда он изобретал новый звук, Никто из окружающих этого звука не понимал. Изобретателю ничего не оставалось, как прибегнуть Все к той же пантомиме, жестом поясняя свою мысль, Где это возможно, и все время повторяя найденный им Новый звук. Так разрастался наш язык. Располагая ничтожным количеством звуков, Мы были как бы связаны и в своем мышлении. При появлении новых мыслей всякий раз возникала Необходимость и в новых звуках. Было порой, что нам явно не хватало звуков, Чтобы выразить какую-нибудь абстракцию, Смею вас заверить, достаточно смутную, И растолковать ее окружающим мы были бессильны. В общем, язык в те дни развивался очень и Очень медленно. О, мы были удивительные простаки, Но мы знали уйму всяких вещей, которые никому не Ведомы сегодня. Мы умели двигать ушами, настораживать их и прижимать По своей воле. Мы с легкостью могли почесать себя Между лопаток, Мы могли кидать камни ногами. Я сам это делал множество раз. Я мог, даже не сгибая коленей, наклониться так, Что касался земли не пальцами, А локтями. Ну, а что касается лазанья за птичьими Гнездами, тут нам позавидовал бы любой мальчишка Двадцатого века. Но мы не собирали коллекции птичьих яиц, Мы ели их. Я помню... Но стойте, я забегаю вперед. Позвольте мне прежде рассказать о Вислоухом и о Нашей дружбе с ним. Я начал жить самостоятельно, отдельно от матери Очень рано. Может быть, это случилось оттого, Что после смерти отца мать взяла себе второго мужа. Я плохо помню его, а те воспоминания, Какие я сохранил, не относятся к числу счастливых Моих воспоминаний Это был пустой, Легкомысленный малый. В нем не было никакой солидности, И он был ужасно болтлив. Даже сейчас, когда я пишу о нем, его трескотня Отзывается у меня в печенках. У него была такая глупая, легкомысленная голова, Что он никогда не мог бы ни на чем Сосредоточиться, чего-то добиваться. Глядя на обезьян в клетке, я неизбежно вспоминаю о Нем. Он походил на обезьяну. Вот лучшее его описание, какое я могу только Сделать. Он возненавидел меня с первого взгляда, А я сразу понял, что надо остерегаться его и Следить за всеми его коварными выходками. При каждом его появлении я крепче цеплялся за мать И прижимался к ней. Но я рос, Становясь взрослее с каждым днем, И, естественно, начал отлучаться от матери, Уходя от нее все дальше и дальше. Болтун этого-то только и дожидался. Должен сказать, что в те времена никаких имен у Нас не было, и никто ни к кому по Имени не обращался. Лишь для удобства читателей я даю имена всем тем, С кем я близко тогда сталкивался. И более подходящего имени, чем Болтун своему Драгоценному отчиму, я придумать не в силах. Себя же я называю Большим Зубом. У меня были очень большие передние зубы. Но возвратимся к Болтуну. Он упорно преследовал меня. Он щипал, колотил меня, а при случае даже кусался. Нередко мать заступалась за меня, И было любо-дорого поглядеть, какую взбучку она ему Задавала. В результате возникали бесконечные Семейные ссоры, причиной которых был только я. Да, моя домашняя жизнь складывалась не очень Счастливо. Написав эту фразу, я улыбнулся. Домашняя жизнь, дом. У меня не было никакого дома в современном смысле Этого слова. Мой дом это окружавшие меня мне Подобные, а не жилище, не убежище. Я жил под опекой матери, а не под крышей Дома, а моя мать жила где придется, Хотя с наступлением ночи непременно взбиралась на Деревья. Мать была старомодна, Она все тянулась к своим деревьям. Ведь более передовые члены нашего племени жили в Пещерах у реки. Но мать была подозрительна и держалась отсталых Привычек. Деревья ее вполне устраивали. Разумеется, у нас было одно излюбленное дерево, На котором мы обычно ночевали, но нередко мы Проводили ночь и на других деревьях, если там Заставала нас темнота. На удобном развилке дерева мы устраивали подобные Площадки, применяя ветки, хворост, Ползучие растения и листву. Больше всего это походило на громадное птичье Гнездо. Но птицы вьют свои гнезда, конечно, Во сто раз аккуратнее и искуснее. Однако у нашего гнезда была такая особенность, Которой я ни разу не видел ни у одного Птичьего гнезда, а именно крыша. О, конечно, не такая крыша, какую строит современный Человек, и не такая, какие сооружают самые отсталые Туземцы двадцатого века. Наша крыша была бесконечно грубее и неуклюжее самого Примитивного произведения рук человека, Того человека, какого знаем мы. Она была сложена как попало, самым беспорядочным Образом. Над развилкой дерева, Где мы гнездились, просто клали кучу сухих веток и Сучьев. Полдесятка соседних веток держали на себе То, что я мог бы назвать сводами. Это были просто крепкие палки в дюйм толщиной. На них-то и лежала упомянутая куча веток и сучьев. Они были накиданы почти без всякого расчета. Не чувствовалось даже попытки сделать крышу Непроницаемой. И должен сознаться, при сильном дожде она чудовищно Протекала. Но мне хочется еще раз вернуться к Болтуну. Из-за него домашняя жизнь была истинным бременем как Для матери, так и для меня. Я говорю о домашней жизни, имея в виду не Наши ночевки в гнезде на деревьях, А наше совместное существование, Жизнь втроем. Преследуя меня, Болтун проявлял Дьявольскую злобу и изобретательность. Только на этом и сосредотачивал он весь свой ум. Размышлять о чем-либо другом больше пяти минут он не Умел вообще. Время шло, по мере того, как я становился взрослее, Мать уже не так ревностно защищала меня. Мне кажется, что из-за постоянных скандалов, Которые устраивал ей Болтун, мать уже тяготилась Мной. Во всяком случае, мое положение с каждым днем Становилось все хуже и хуже, и волей-неволей мне Надо было думать об уходе из семьи. Но судьба не дала мне совершить столь решительный Поступок. Прежде чем я собрался уйти, меня сбросили. Я говорю это в самом буквальном смысле слова. Болтун воспользовался для этого случаем, Когда я остался один в гнезде, и мать, И сам Болтун ушли вместе на болото, Где росла черника. Видимо, Болтун заранее выработал план действий, Так как скоро я услышал, что он возвращается лесом И яростно рычит, подогревая свой гнев. Подобно всем мужчинам нашего племени, когда они Гневались или желали разгневаться, Он останавливался и бил себя в грудь кулаком. Сознавая свое безвыходное положение, Я, дрожа, скорчился в гнезде. Болтун направился прямо к нашему дереву. Я хорошо помню, что это был дуб и начал Взбираться вверх. И он ни на мгновение не прекращал дьявольски рычать И что-то выговаривать мне. Как я уже упоминал, язык наш был невероятно скуден, И мой отчим должен был всячески изощряться, Чтобы дать понять мне, что он смертельно ненавидит Меня и намерен сейчас же свести со мной все Счеты. Едва он поднялся до уровня гнезда, Как я кинулся бежать по огромной горизонтальной Ветке. Он погнался за мною, и мне пришлось Продвигаться дальше и дальше к самому концу ветви. Я цеплялся теперь за мелкие сучья, Укрываясь среди листвы. Болтун всегда был трусом, и как бы он ни Горячил себя и не гневался, чувство осторожности в Нем было сильнее всякого гнева. Он боялся приблизиться ко мне, ступив на мелкие Ненадежные сучья и ветки. Ведь он был куда тяжелее меня и, Подломив эти ветки и сучья, сорвался бы, Прежде чем меня поймал. Но Болтуну не было нужды приближаться ко мне, И подлец прекрасно знал это. Скорчив злорадную рожу, поблескивая своими Маленькими глазками, он принялся трясти и Раскачивать ветви, раскачивать. А ведь я сидел на самом кончике ветки, Цепляясь за сучья, которые все время трещали и Обламывались подо мной, и до земли было целых Двадцать футов. Он тряс и раскачивал ветви, все яростнее оскалив Зубы в злобной усмешке. Затем наступил конец: моя опора вдруг рухнула, И я полетел спиной вниз, глядя на отчима и Сжимая руками и ногами обломившуюся ветку. К счастью, под деревом не оказалось диких свиней, И удар был смягчен упругими прутьями кустов, На которые я свалился. Падение, как правило, прерывает мои сны, И нервная встряска мгновенно переносит меня через Тысячу веков, швыряя в мою маленькую кроватку, Где я лежу широко открытыми глазами, Дрожа и обливаясь потом, и слушаю, Как в зале кукушка отсчитывает часы. Однако этот сон об изгнании меня из дома снился Мне много раз и никогда не кончался внезапным Пробуждением. Всякий раз я летел сквозь трещавшие Ветки, пронзительно кричал и с глухим стуком Ударялся о землю. Весь исцарапанный, в синяках я лежал и Жалобно хныкал. Сквозь кусты мне был виден Болтун. Он пел какую-то дьявольскую песню радости и в такт Своей песни все еще раскачивал дерево. Я быстро прекратил свое хныканье, Ведь я был теперь не на дереве, которое спасало Меня от опасностей. Я знал, что если я буду, выражая свое горе, Громко рыдать, то я привлеку к себе внимание диких Зверей. Помню, что я, подавив рыдания, С интересом смотрел, как играет свет на моих Полузакрытых, залитых слезами веках. Потом я оглядел себя и увидел, что от падения Я пострадал не так уж сильно. Кое-где были ободраны волосы и кожа. Острый зазубренный конец ветки, С которой я летел на землю, вонзился на целый Дюйм мне в руку выше локтя. Невыносимо ныло правое бедро, на которое пришелся Главный удар при падении. Но, в конце концов, все эти повреждения можно было Считать пустяками, ведь кости остались целы, А мускулы и ткани человека тех времен заживали Гораздо лучше, чем в наши дни. И все же это было тяжелое падение. Я прихрамывал на правую ногу целую неделю. Пока я лежал в кустах, меня охватило чувство Тоскливого одиночества. Я ощущал себя совершенно бездомным. Я решил никогда больше не возвращаться к матери и Болтуну. Я уйду куда-нибудь подальше в те страшные Леса, Выберу себе дерево и устрою на нем гнездо. Что касается пищи, то я уже знал, где искать Ее. Ведь уже минул по меньшей мере год, Как мать перестала заботиться о моем пропитании. Она лишь защищала меня от всяких напастей и была Мне учителем. Я осторожно выбрался из кустов. Оглянувшись назад, я увидел, что Болтун все еще Распевает свою радостную песню и раскачивает дерево. Такая картина, разумеется, мне не доставила Удовольствия. Я уже умел соблюдать осторожность и, Пускаясь в свое первое путешествие, Был чрезвычайно бдителен. Я не задумывался, куда я иду. У меня была единственная цель: уйти от Болтуна туда, Где он не нашел бы меня. Я взобрался на дерево и в течение нескольких часов Шел по деревьям, прыгая с одного на другое, Ни разу не спустившись на землю. Я не выбирал определенного направления, Не придерживался прямого пути Всякая последовательность была чужда моей натуре, Как она была чужда и всему моему племени. Помимо того, я был ребенком. Я не раз подолгу задерживался на месте, Увлекшись игрой. Все, что произошло после моего бегства из дома, Я помню весьма туманно. События этого времени мне не снились. Моя вторая личность многое забыла и больше всего Забыто именно из этого периода. Вспоминая различные картины сновидений, Я не в силах себе представить, что именно Происходило в те дни, когда я покинул родное дерево И еще не пришел пещеры. Помнится только, что несколько раз я выходил на Открытые поляны. Трепеща от страха, я спускался с деревьев и Пересекал эти поляны, несясь по ним во всю прыть. Помню, что были дождливые дни и были ясные, Солнечные. Должно быть, я блуждал в одиночестве Немало времени. Особенно памятны мне дождливые дни, Когда приходилось терпеть всякие невзгоды. Хорошо помню, как я голодал и как ухитрялся утолить Свой голод. Ярко встает в памяти картина охоты на маленьких Ящериц, обитавших на каменистой вершине открытого Холма. Они шныряли в расщелинах, Поймать их было почти невозможно. Но однажды я случайно перевернул камень и Изловил-таки под ним ящерицу. Однако меня напугали там змеи, И я покинул этот холм. Нет, змеи не гнались, не нападали на меня. Они просто лежали средь камней и грелись на Солнышке. Но у меня был врожденный страх перед Змеями, и я опрометью бежал от них, Словно они преследовали меня по пятам. Потом я голодал горькую кору молодых деревьев. Смутно помню, что я ел множество зеленых орехов. У них была мягкая кожура и молочная сердцевина. И снова яркое, отчетливое воспоминание: У меня сильно болит живот. Возможно, боль была вызвана зелеными несозревшими Орехами, а может быть, ящерицами. Я этого не знаю, но я прекрасно знаю, Что мне необычайно повезло. Меня не сожрал ни один хищник, Пока я в течение нескольких часов корчился от боли, Сидя на земле.