До Адама, Чт. 11

Глава четырнадцатая. Шел месяц за месяцем. Время летело. Невзгоды и беды, Которые таило для нас будущее, еще не давали себя Знать, а мы между тем усердно кололи орехи и Жили своей обычной жизнью. В тот год, я помню прекрасно, уродились орехи. Мы наполняли им тыквы и таскали их в пастбище Колоть. Мы клали орехи в ямку на камень и камнем Же разбивали их, тут же съедая. Когда мы с Вислоухим возвратились из нашего долгого Путешествия, была уже осень, а наступившая вслед за Нею зима выдалась очень мягкой. Я часто ходил в лес к своему старому родному Дереву. Я обыскал все места между черничным болотом и устьем Топи, где мы с Вислоухим научились плаванию на Бревнах, но нигде не нашел ни малейшего следа Быстроногой. Быстроногая исчезла, А мне она была очень нужна. Я испытывал такое чувство, которое, как я уже Говорил, походило на чувство голода, Только ощущал я его, когда был вполне сыт. Но все мои поиски Быстроногой оказались тщетными. Наша жизнь в пещерах была совсем не однообразна. Начать хотя бы с Красного Глаза. Мы с Вислоухим чувствовали себя спокойно в нашей Маленькой пещере. Несмотря на то, что в свое время Мы расширили вход, пролезть в пещеру было отнюдь Нелегко. Мы понемногу расширяли этот вход и дальше, Однако он был все-таки слишком узок, чтобы в него Протиснулся чудовищно громадный Красный Глаз. Да он и не нападал больше на нашу пещеру. Он хорошо усвоил преподанный ему урок. На шее у него в том месте, куда угодил Мой камень, осталась большая шишка. Шишка эта никак не рассасывалась и не исчезала. Ее можно было заметить у Красного Глаза даже издали. Частенько я наслаждался от души, разглядывая это Произведение своих рук, а если находился в эту Минуту в достаточной близости, то даже громко Хохотал. Попадись мы с Вислоухим Красному Глазу в Лапы и растерзай он нас в клочья, племя и Не подумало бы выступить на защиту. И тем не менее нам сочувствовали все мужчины и Женщины племени. Возможно, это было с их стороны даже не сочувствие, А лишь выражение ненависти к Красному Глазу, Но они предупреждали нас о каждом появлении нашего Врага. Случалось ли это в лесу или на водопое, Или в поле перед пещерами, нигде мы не были В неведении. Нас своевременно предостерегали всюду. Таким образом, в нашей непримиримой борьбе с Красным Глазом у нас было то преимущество, Что мы следили за ним далеко не одни. Однажды он чуть-чуть не схватил меня. Это было ранним утром, все племя еще спало. Совершенно неожиданно Красный Глаз отрезал мне путь В нашу пещеру на утесе. Не размышляя ни секунды, я бросился в другую пещеру, Ту самую, которая узкой расщелиной соединялась с Соседней. Именно в этой пещере много лет назад Увертывался и играл со мной в прятки Вислоухий. Там же тщетно злобствовал Саблезубый, Пытаясь поймать двух зазевавшихся соплеменников. Ныряя в расщелину, я увидел, что Красный Глаз в Пещеру еще не ворвался. Но вот он уже был там. Я проскользнул по расщелине во вторую пещеру. Красный Глаз метнулся туда снаружи, И так повторялось раз за разом. Я только и знал, что пролезал по расщелине туда И сюда. Так он держал меня в осаде почти полдня, Пока ему не надоело. После этого, стоило лишь Красному Глазу предстать Перед нами, мы уже не лезли на утес, А бежали в эту двойную пещеру. Нам оставалось только бдительно следить за ним, Не позволяя ему преграждать нам путь отступления. В эту зиму Красный Глаз постоянными жестокими Побоями опять довел до смерти свою жену. Я уже называл его живым воплощением атавизма, Однако в нем было что-то еще худшее, Так как даже среди низших животных самцы никогда не Убивают своих подруг. Поэтому я полагаю, что, несмотря на свои чрезвычайно Сильные атавистические черты, Красный Глаз предвещал Собой и появление человека, ибо во всем животном Мире только мужчина способен на убийство жены или Подруги. Расправившись с женой, Красный Глаз, Как и следовало ожидать, стал подыскивать себе Другую. На этот раз он решил взять себе Певунью. Певунья была внучкой старика Мозговитого и дочерью Безволосого. Совсем еще юная, она очень любила петь У входа в свою пещеру, когда наступали сумерки. Жила она с Кривоногим. Они поженились недавно. Кривоногий был тихого нрава, никогда никому не Досаждал, ни с кем не дрался. Это был отнюдь не боец по натуре. Низкорослый, худой, он был далеко не столь проворен И подвижен, как все мы. Никогда еще Красный Глаз не совершал более гнусного Деяния. Это произошло тихим вечером, На закате, когда мы все начали собираться около Своих пещер. Вдруг от реки с водопойных тропинок стремглав Пронеслась Певунья. За нею бежал Красный Глаз. Певунья бросилась к мужу. Бедняга Кривоногий страшно испугался Но в нем был Дух героя. Он знал, что над ним нависла смертельная Угроза, но не отступил, не кинулся прочь, Весь ощетинившись. Он стоял на месте, что-то лопотал и скалил зубы. Красный Глаз взревел от ярости. Он был поистине оскорблен. Это немыслимо, что кто-то из племени осмелился ему Перечить. Он вытянул руку и схватил кривоногого за Шею. Тот впился зубами в его руку, Но в следующее мгновение уже корчился и извивался на Земле. У него была сломана шея. Певунья пронзительно вскрикнула и залопотала. Красный Глаз схватил ее за волосы и волоком потащил В свою пещеру. Взбираясь вверх, Он по прежнему волок ее по каменьям и так И не поднял на руки. Мы разозлились, разозлились безумно, Несказанно, Колотя себя в грудь и скрежеща зубами. Все, дико ощетинившись, мы сгрудились в кучу. В нас заговорил стадный инстинкт. Он словно бы звал, толкал нас на общие действия. Мы знали эту потребность объединиться, Хотя и чувствовали ее смутно, но сделать мы ничего Не могли, ибо у нас не было средств, Чтобы выразить эту потребность. Мы не бросились все, как один, и не убили Красного Глаза, потому что у нас был чересчур Скудный словарь для выражения тех смутных ощущений, Которые у нас возникали. Нам не хватало мыслей, символов. Эти мысли символы нам предстояло еще медленно и Мучительно искать и изобретать. Те мысли, которые, словно тени, скользили в нашем Сознании, теперь мы тоже старались выразить в Звуках. Безволосый начал громко тараторить. Своими криками он хотел показать, Что он разгневан и готов нанести Красному Глазу Всяческий вред. Он сумел это передать, и мы вполне поняли его. Но когда он попытался выразить пробудившийся в нем Импульс к объединению, его лопотание стало совсем Бессмысленным. Тогда, щетиня брови и колотя себя в Грудь, принялся кричать и лопотать Скуластый. Мы яростно тараторили один за другим и в своем Гневе не знали удержу. Даже старик Мозговитый, брызжа слюной и кривя Высохшие губы, начал бормотать своим надтреснутым Голосом. Потом кто-то схватил палку и стал колотить Ею по бревну. В ударах палки послышался определенный Ритм, и все наши крики и вопли помимо нашей Воли постепенно подчинились этому ритму. Он действовал на нас успокаивающе. Мы и не заметили, как наш гнев остыл и Схлынул, и, покорные ритму ударов, Мы начали все, как один, дергаться и хохотать. Этот всеобщий хохот великолепно показывает всю Алогичность и непоследовательность поведения Племени. Только что мы все горели гневом и были охвачены Смутным стремлением действовать сообща. Но вот грубый ритм ударов палки уже заставил нас Быстро забыть обо всем этом. Мы были очень общительны, в нас громко говорило Стадное чувство, и это сборище, Где мы все что-то пели и все хохотали, Вполне отвечало нашей внутренней потребности. В нашей бессмысленной толчее уже таились предвестье Советов первобытных людей, А также великих ассамблей и международных конвентов Современного человека. Но нам, племени юного мира, недоставало речи, И где бы мы ни сходились, мы начинали дикое Столпотворение и галдеж, в котором, Однако, чувствовался единый ритм. Этот-то ритм и нес в себе зачатки будущего Искусства. Это было зарождение искусства. Но мы отбивали ритм, захвативший нас, Совсем недолго. Скоро мы теряли его, И тут нас захлестывало всеобщее неистовство. Оно длилось до тех пор, пока мы вновь не Нащупывали старый ритм или не находили новый. Иногда мы изобретали полдюжины различных ритмов Сразу, и тогда какая-либо кучка придерживалась того Ритма, который ей нравился больше, старалась Заглушить и перекричать всех остальных. В этом неистовстве и шуме каждый из нас тараторил, Кричал, визжал, не щадя сил. Каждый приплясывал, и каждый был сам по себе. Каждый был полон своими мыслями и желаниями, Ощущая себя подлинным центром Вселенной, Независимым, отделенным на время ото всех остальных Центров Вселенной, которые прыгали и вопили вокруг Него в эту минуту. Затем возникал ритм. Было ли это хлопанье в ладоши, постукивание палкой По бревну, размеренные и четкие прыжки какого-нибудь Плясуна или чья-нибудь песня с резким членением и Гибкой интонацией, которая то повышалась, То понижалась. А банк, а банк, А банк, а банк. И все племя, каждый из нас, минуту назад ощущавший Себя совсем отдельным и независимым, Все мы уже подчинились этому ритму и уже Приплясывали и пели единым хором. Одна из любимых хоровых песен звучала у нас примерно Так: «Ха, ха, ха, ах». А другая следующим образом: «Эуа, Эуа, эуаха». Так, невероятно гримасничая, прыгая и вертясь, Мы плясали и пели в мрачных сумерках первобытного Мира. В этой самозабвенной пляске сразу глохли наши Смутные мысли. Нас охватывал единый бешеный порыв. Мы доводили себя до исступления. Наш гнев против Красного Глаза исчезал, Растворяясь в искусстве, и мы вопили диким хором, Пока ночь не напомнила нам о всех своих ужасах. Тогда мы тихо перекликаясь, стали расходиться по Своим пещерам, а на небе уже высыпали звезды и Спустилась тьма. Мы боялись только темноты. У нас не было и понятия ни о религии, Ни о мире незримого. Мы знали лишь реальный мир, боялись только реальных Существ, реальных опасностей, хищников из плоти и Крови. Темнота страшила нас именно потому, Что это было время хищников. Под покровом мрака они выходили из своих логовищ и Бросались на нас, оставаясь сами невидимыми. Вполне возможно, что из страха перед живыми Существами, скрывавшимися во мраке, И зародилась впоследствии боязнь могущественного Незримого мира. По мере того, как возрастала способность воображения И усилился страх перед смертью, человек стал Связывать этот страх с темнотой и населять ее Духами. Я думаю, что зачатки именно такого страха перед Темнотой были уже у людей огня. Однако причина, побудившая нас, Племя, прерывать наши песни, пляски и кидаться к Пещерам, была совсем другая, а именно старины Саблезубый, львы, шакалы, дикие собаки, Волки и прочие прожорливые хищные звери. Глава пятнадцатая. Вислоухий женился. Это произошло на вторую зиму после нашего Путешествия и было весьма неожиданно. Меня он даже не предупредил. Я узнал об этом однажды в сумерки, Поднявшись на утес и пробираясь свою пещеру. Я уже было протиснулся в нее, как вдруг мне Пришлось остановиться. В пещере для меня не было места. Ею завладел Вислоухий со своей женой, Которая оказалась никем иным, как моей сестрой, Дочерью моего отчима Болтуна. Я попытался расчистить себе место силой, Но в пещере могло поместиться только двое, И эти двое там уже сидели. Преимущества были не на моей стороне и, Получив достаточное количество щипков и затрещин, Я был рад ретироваться. Эту ночь, как и множество других, Я провел в расщелине, соединявшей двойную пещеру. Я знал по опыту, что тут безопасно. Если двое моих сородичей ускользнули здесь от Старины Саблезубого, а я увернулся от Красного Глаза, то, казалось мне, я смогу, Ныряя в узкую расщелину, спастись от любого хищного Зверя. Однако я забыл о диких собаках. Они были достаточно малы, чтобы проникнуть в любой Проход, через который мог пролезть я. Однажды ночью они выследили меня. Если бы они вошли в обе пещеры одновременно, Дело кончилось бы плохо. Но, преследуемый несколькими собаками, Я нырнул в расщелину и выскочил из соседней пещеры Наружу. Однако здесь меня ждали остальные собаки. Они кинулись на меня, но я прыгнул на стенку Утеса и стал карабкаться вверх. И тут одна тощая, изголодавшаяся зверюга ухватила Меня почти на лету. Она вцепилась зубами мне в ляжку и едва не Стащила меня вниз. Думая только о том, чтобы не попасться всей стае, Я не стал тратить усилий на эту тощую собаку И продолжал лезть вверх, а она так и висела, Вцепившись в мою ногу. Когда я поднялся достаточно высоко, я мог уже Заняться и собакой, тем более что боль в ноге Сделалась нестерпимой. И вот, глядя, как футах в двенадцати внизу от Меня обезумевшая от злости стая щелкала зубами, Выла и постоянно срываясь, прыгала на стену, Я схватил эту тощую собаку за шею и начал Ее душить. Это заняло много времени. Собака свирепо царапалась, вырывая у меня клочья Волос и кожи, тянула и дергала меня вниз, Стараясь стащить с утеса. Наконец она разжала зубы и выпустила мою ногу. Я поднял ее, труп, на утес и провел остаток Ночи у входа в пещеру, где спали Вислоухий и Моя сестра. Но сначала мне пришлось выдержать бурю Протестов со стороны своих разбуженных Соплеменников, которые обвинили меня в том, Что я лишил их ночного отдыха. Я все не успокаивался и хотел отомстить стае собак, Все еще бесившихся внизу. Время от времени, как только они немного там Утихали, я швырял в них камень, И они опять поднимали громкий вой. И тогда ко мне снова отовсюду неслись обвинения и Протесты разбуженного племени. А утром я поделился мертвой собакой с Вислоухим и Его женой, и несколько дней мы знать не хотели Никакой растительной пищи. Брак Вислоухого был не из счастливых, Но, к утешению моего друга, он оказался не слишком Продолжительным. Пока Вислоухий был женат, мы изрядно страдали оба: И он, и я. Я чувствовал себя одиноким. Я терпел все неудобства, вызванные утратой маленькой Теплой пещеры. Но идти жить к какому-нибудь другому юноше я не Хотел. Мне кажется, что долговременное мое житье в Одной пещере с Вислоухим стало для меня уже Привычкой. Я мог жениться и сам. Это правда. Возможно, что я уже и женился бы, Если бы в племени не было так мало женщин. Кстати сказать, малочисленность женщин проистекала, Скорее всего, от невоздержанности Красного Глаза Отсюда ясно, какую угрозу он нес существованию Племени. Но помимо всего прочего еще существовала Быстроногая, которой я никогда не забывал. Короче говоря, в течение всего времени, пока Вислоухий был женат, я бродил без пристанища и Ночевал где попало, подвергаясь постоянной опасности И не зная никаких удобств. В племени умер один мужчина, и его вдову увел К себе в пещеру другой мужчина. Я захватил опустевшую пещеру вдовы, Но у этой пещеры был широкий вход, И после того, как Красный Глаз едва не поймал Меня в ней, я стал ночевать в расщелине двойной Пещеры. А в теплые летние месяцы я подолгу не Заглядывал в пещеры вообще, ночуя на дереве близ Устья топи, где я соорудил гнездо. Я уже отмечал, что брак Вислоухого оказался Несчастливым. Моя сестра была дочерью Болтуна, И она сделала жизнь Вислоухого невыносимой. Ни в одной пещере не было столько ссор и Драк, как у них. Если Красный Глаз был синей бородой, То Вислоухий настоящим тюфяком. Красный Глаз, по моему, был слишком проницателен, Чтобы домогаться жены Вислоухого. К счастью для Вислоухого, она погибла. В тот год произошло необычайное событие. Уже на пороге осени, когда кончалось лето, Неожиданно уродился второй урожай моркови. Эта молодая нежная морковь оказалась очень вкусна и Сочна, и поляны, где она произрастала, Сделались на время излюбленным местом кормежки Племени. Однажды прекрасным ранним утром мы с Аппетитом там завтракали. Нас было несколько десятков. Рядом со мной сидел Безволосый, За ним его отец Мозговитый и сын Длинная Губа. По другую сторону от меня были моя сестра и Вислоухий. Сестра сидела рядом со мной. Все случилось совершенно внезапно. Вдруг Безволосый и моя сестра вскочили на ноги и Пронзительно вскрикнули. То же мгновение я услышал свист стрел, Которые в них вонзились. Через секунду они, задыхаясь, лежали на земле, А мы все бросились наутек под защиту деревьев. Одна стрела пролетела около меня и воткнулась в Землю. Ее оперенный хвост дрожал и раскачивался. Я хорошо помню, как я отпрянул от нее в Сторону, хотя в этом не было никакой нужды. Я испугался этой уже безвредной стрелы и отскочил от Нее, как отскакивает от пугающего ее предмета Лошадь. Вислоухий, бежавший вслед за мной, Вдруг рухнул и растянулся на земле. Стрела насквозь пронзила ему икру. Он пробовал встать, но снова споткнулся и упал. Корчась и дрожа от страха, он сидел и жалобно Призывал меня на помощь. Я кинулся к нему. Он показал мне на ногу Со стрелой. Я начал было вытаскивать стрелу, Но Вислоухому стало так больно, Что он схватил меня за руку и остановил. Рядом с нами пролетела еще одна стрела, Другая ударилась о камень и расщепилась. Я не стал ждать третьей. Я вновь взялся за стрелу, торчащую в ноге Вислоухого, и дернул ее изо всех сил. Стрела вышла, а Вислоухий завизжал от боли и Бросился на меня драться. Но через секунду мы уже снова бежали во весь Дух. Я оглянулся назад. Старик Мозговитый, отстав ото всех, Одиноко ковылял, спотыкаясь и прихрамывая в надежде Спастись от смерти. Он едва не падал и однажды действительно упал, Но стрелы его все еще щадили. Старик с трудом поднялся на ноги. Годы давили его тяжелым грузом, но он не хотел Умирать. Трое людей огня, выскочивших из засады и Бегущих к нему, легко могли бы его прикончить, Но почему-то они не сделали этого. Может быть, он казался им слишком старым и жестким, Но они были иного мнения о Безволосом и моей Сестре, ибо когда я посмотрел на них из-за деревьев, Люди огня уже разбивали им камнями головы. Среди этих людей огня был и высохший от старости Хромой охотник. Мы мчались по деревьям к пещерам взбудораженная, Беспорядочная толпа, перед которой укрывалось в норы Все мелкое лесное зверье и с тревожным криком Взлетали птицы. Теперь, когда непосредственная опасность нам уже не Угрожала, Длинная Губа остановился и поджидал своего Деда Мозговитого. Так они, седой старец и юноша, Олицетворяя собой два разных поколения племени, Поколение дедов и внуков, шли рядом позади всей Толпы. Теперь Вислоухий вновь стал холостяком. В эту ночь я спал уже в его маленькой Пещере, и наша совместная жизнь началась сызнова. О своей погибшей жене Вислоухий, казалось, Не горевал. Во всяком случае, он не выказывал ни Сожаления, ни тоски по ней. Что его сильно беспокоило, так это рана на ноге. Прошло не меньше недели, прежде чем Вислоухий обрел Свое прежнее проворство и ловкость. Мозговитый был у нас единственным стариком во всем Племени. Порою, раздумывая о тех временах и Пристально вглядываясь в них, я особенно ясно вижу Этого старца и всегда поражаюсь сходством между ним И отцом Садовника, который служил у моего отца Отец Садовника был очень стар, высохший и весь в Морщинах. Когда он смотрел на меня своими маленькими тусклыми Глазками и что-то шамкал беззубым ртом, Клянусь, его можно было спутать с Мозговитым. Меня, ребенка, это разительное сходство прям таки Пугало. Завидя, как он ковыляет на своих костылях, Я обычно бросался в бегство. Даже седые бакенбарды этого старца я принимал за Растрепанную белую бороду Мозговитого. Как я уже сказал, Мозговитый был у нас единственным Стариком во всем племени. Он являл собой редчайшее исключение. Никто из племени не доживал до преклонного возраста, Довольно редко доживали и до средних лет. Насильственная смерть была общим уделом. Все в племени умирали так, как умер мой отец, Как умер Сломанный Зуб, как только что умерли Безволосый и моя сестра неожиданной и жестокой Смертью, полной бодрости и сил, В расцвете жизни. Естественная смерть. В те дни насильственная смерть была естественной Смертью. Никто из нас не умирал от старости. Я не знаю ни одного такого случая. Насильственная смерть постигла даже Мозговитого, Хотя он был у нас единственным, кто мог рассчитывать На спокойную кончину. Какой-нибудь несчастный случай, повлекший серьезные Повреждения или временная утрата сил, Все это означало быструю смерть. Сородичи умирали, как правило, не на глазах племени, Без каких-либо очевидцев. Они просто исчезали. Они уходили утром из пещер и больше не возвращались. Так или иначе, все они попадали в пасть прожорливых Хищников. Набег людей огня на морковную поляну был началом Конца, хотя никто из нас не осознавал этого. Со временем охотники с луками стали показываться все Чаще. Они являлись в малом числе, по двое, По трое, беззвучно крадучись по лесам, Вооруженные своими летучими стрелами, Для которых не существовало расстояния и которые Сбивали добычу с самых высоких деревьев, Избавляя людей огня от необходимости даже лазать на Них. Луки и стрелы словно бы колоссально удлиняли мускулы Людей огня, и эти охотники могли, В сущности, прыгать на расстояние сотни футов с Лишним. Это делало их куда страшнее, Чем даже сам Саблезубый. И помимо того, они были очень мудры. Они умели говорить, вследствие чего они могли яснее И четче думать и вдобавок обладали навыком к Объединению своих действий. Теперь мы, племя, стали вести себя в лесу Чрезвычайно осторожно. Мы были бдительны и пугливы, как никогда раньше. Мы уже не полагались на то, что нас защитят И спасут высокие деревья. Теперь мы не могли позволить себе удовольствие, Сидя высоко на ветвях, дразнить хищников и хохотать Над ними. Люди огня были тоже хищниками, А их когти и клыки достигали сотни футов в Длину. Ужаснее этих пришельцев для нас не было Зверей во всем нашем первобытном мире. Однажды утром, еще до того, как племя разбрелось по Лесу, среди водоносов и всех тех, Кто ушел напиться к реке, началась паника. Все племя бросилось к пещерам. Так мы в минуту тревоги поступали всегда: Сначала убегали, а потом уже смотрели, Что произошло. Вот и теперь, Выглядывая из пещер, мы сидели и ждали, Что будет. Через некоторое время на лужайку перед Пещерами осторожно вышел человек огня. Это был все тот же низкорослый, сморщенный старый Охотник. Он стоял довольно долго, Глядя на нас, осматривая наши пещеры и окидывая Взглядом сверху донизу весь утес. Затем он спустился по тропинке к водопою и несколько Минут спустя возвратился по другой тропинке. И снова он стоял и смотрел на нас долго И внимательно. Потом резко повернулся и пошел, прихрамывая, К лесу. А мы, сидя в пещерах, лишь жалобно Перекликались друг с другом.