Воскресные прогулки парижского буржуа, Чт. 8

Опыт любви. Многие поэты считают природу неполной без женщины, И отсюда, без сомнения, происходят все те цветистые Сравнения, которые в их песнях уподобляют нашу Естественную подругу то розе, то фиалке, То тюльпану и так далее. Желание нежности, которое охватывает нас в сумерки, Когда вечерние туманы встают над холмами, Когда нас опьяняют все запахи земли, Не может полностью излиться в лирических призывах. Вот почему господина Потисо, как и всех других, Обуяла безумная жажда любви, сладких поцелуев в Глухих аллеях, куда проскальзывают солнечные лучи, Пожатий руки, округлой талии, сгибающейся в его Объятиях. Любовь представлялась ему безграничным наслаждением, И в часы мечтаний он благодарил великое неведомое за То, что оно вложило столько прелести в человеческие Ласки. Но ему нужна была подруга, И он не знал, где ее обрести. По совету приятеля он отправился Фалибержер. Там он нашел полный ассортимент, Но впал в замешательство, когда надо было сделать Выбор. Ведь желания его сердца слагались Преимущественно из поэтических порывов. А все эти особы с подведенными глазами, Посылавшие ему волнующие улыбки, Приоткрывая эмаль фальшивых зубов, были, По-видимому, не слишком сильны в поэзии. Наконец он остановил свой выбор на молодой Дебютантке, бедной и робкой на вид, Грустный взгляд которой, казалось, предвещал натуру, Легко поддающуюся поэтическим чувствам. Он назначил ей свидание на завтра в девять часов Утра на вокзале Сен-Лазар. Она не пришла, но была настолько деликатна, Что прислала вместо себя подругу. Подруга оказалась высокой рыжей девицей, Патриотически одетой в трехцветное платье и в Огромной шляпе-будке, центр которой занимала ее Голова. Господин Потисо был несколько разочарован, Но примирился с заменой, и они отправились в Мезон-Лаффит, где были объявлены парусные гонки и Большой венецианский праздник. Едва они вошли в вагон, где уже сидели два Господина с орденскими ленточками и три дамы, По меньшей мере маркизы, судя по их горделивой Осанке, как рыжая особа, которую звали Октавия, Заявила господину Потисо пронзительным, Как у попугая, голосом, что она девушка простая, Любит посмеяться и обожает деревню, Потому что там можно рвать цветы и есть жареную Рыбу. При этом она смеялась так визгливо, Что звенели стекла, и фамильярно называла своего Спутника Толстячком. Потисо, которого положение правительственного Чиновника обязывало к известной сдержанности, Чувствовал себя очень неловко, но Октавия скоро Замолчала, искоса поглядывая на соседок и сгорая от Желания, томящего всех подобных девиц, Завести знакомство с порядочными женщинами. Минут через пять она решила, что нашла предлог и, Вытащив из кармана номер Жиль Блас, Любезно предложила его одной из дам, Но та с изумлением отказалась, Отрицательно покачав головой. Тогда рыжая, обидевшись, начала говорить Двусмысленности, намекать на женщин, Которые что-то из себя корчат, А на самом деле ничуть не лучше других. Время от времени она отпускала какое-нибудь грубое Словцо, которое взрывалось, как петарда, Посреди величественно ледяного молчания пассажиров. Наконец приехали. Потисо стремился как можно скорее забраться в Тенистую глубь парка, надеясь, Что в печальной тишине леса раздражение его спутницы Успокоится. Не тут-то было. Едва она очутилась среди зелени и увидела траву, Как принялась во все горло распевать отрывки из Опер, застрявшие в ее птичьем мозгу. Она выводила рулады, перескакивала от Роберта-дьявола к Немой и, пристрастившись к Какой-то сентиментальной песенке, пела ее Заключительные строки томным, но пронзительным, Как сверло, голосом. Потом вдруг ей захотелось есть, И она пожелала вернуться. Потисо, все еще не теряя надежды на нежное Настроение, тщетно пытался ее удержать. В конце концов она разозлилась: "Я не для того сюда приехала, чтобы подыхать от Скуки". Пришлось отправиться в ресторан Пти Гавр, Расположенный рядом с тем местом, где должны были Происходить гонки. Она заказала на завтрак множество Блюд, как на целый полк. Потом, не дождавшись, потребовала, Чтобы подали закуску. Принесли коробку сардин. Она накинулась на них, словно была готова проглотить За одно и жестянку, но, съев две-три рыбки, Объявила, что сыта и желает пойти посмотреть на Приготовления к гонкам. Потисо, расстроенный и тоже успевший проголодаться, Наотрез отказался двинуться с места. Она ушла одна, пообещав вернуться к десерту, А он молча и одиноко принялся за еду, Не зная, как склонить эту строптивую натуру к Осуществлению своей мечты. Так как она не приходила, он пошел ее искать. Оказалось, что она встретила знакомых целую компанию Гребцов. Полуголые, багровые от загара, Оживленно жестикулирующие, они столпились перед Домом архитектора Л--Фурнеза и во все горло Обсуждали подробности состязаний. Два господина почтенного вида, очевидно, Судьи внимательно слушали их. Увидев Патисо, Октавия, висевшая на загорелой Дочерна руке одного верзилы, несомненно наделенного Больше бицепсами, чем мозгами, шепнула ему что-то на Ухо. Тот ответил: "Ладно". И она вернулась к чиновнику веселая, С блестящими глазами, почти ласковая. "Мне хочется покататься на лодке", сказала она. Обрадовавшись, что она так любезна, Он согласился на эту новую прихоть и нанял лодку, Но она отказалась смотреть на гонки, хотя Патисо Очень этого хотелось. "Мне хочется побыть наедине с тобой, Толстячок". Сердце его дрогнуло. Наконец-то! Он снял сюртук и начал грести изо всех сил. Огромная старая мельница, трухлявые крылья которой Свешивались над водой, как бы перешагивала своими Двумя сваями через маленький речной приток. Они медленно проплыли под ней, Очутились по ту сторону и увидели перед собой Очаровательный уголок реки под тенистым сводом Огромных деревьев. Маленький приток развертывался, Сворачивал, изгибался то вправо, То влево, открывая новые дали и широкие луга с Одной стороны и холм, сплошь застроенный дачами, С другой. Они проехали мимо купален, почти скрытых в зелени, Мимо прелестного сельского уголка, Где гуляли мужчины в свежих перчатках и нарядные Дамы. Элегантность этих людей комично противоречила Простоте природы. Октавия радостно закричала: "Мы тоже потом приедем Сюда купаться". Немного дальше она захотела остановиться в маленькой Бухте. "Поди сюда, толстунчик, Сядь ко мне поближе". Она обняла его за шею и, опустив голову на Плечо Патисо, прошептала: "Как хорошо, Как приятно на воде". Патисо утопал в блаженстве. Он думал о глупых гребцах, которые, Не замечая очарования берегов и хрупкой грации Тростника, только и знают, что мчатся, Пыхтя, обливаясь потом, тупея от напряжения от Кабачка, где завтракают, к кабачку, Где обедают. Ему было так хорошо, что он задремал, А когда проснулся, Он был один. Он позвал. Никто не откликнулся. Встревоженный, боясь, не случилось ли несчастье, Он сошел на берег. И тут он увидел вдали длинную стройную гичку, Плывущую в его сторону. Четверка гребцов, черных, как негры, Разогнала ее, и она летела как стрела. Она приближалась, скользя по воде. У руля сидела какая-то женщина. Боже, неужели? Да это она! В такт веслам она пела пронзительным Голосом песенку гребцов. Поравнявшись с Патисо, она прервала пение и, Посылая ему рукой воздушный поцелуй, Крикнула: "Эх ты, простофиля!"