Мадемуазель Фифи, Чт. 7

Кровать. Однажды прошлым летом, в знойный послеполуденный Час, огромный аукционный зал, казалось, Погрузился в дремоту, и оценщики объявляли о Покупках умирающими голосами. В углу одного из зал второго этажа лежала куча Старинных церковных облачений. Там были торжественные мантии и очаровательные ризы С вышитыми вокруг символических букв на пожелтелом Шелковом фоне гирляндами, который стал кремовым из Белого, каким был когда-то. Присутствовало несколько барышников: двое или трое Мужчин с грязными бородами и дородная толстобрюхая Женщина, одна из так называемых торговок нарядами и На самом деле советчица и укрывательница запретной Любви, торгующая столько же молодым и старым Человеческим телом, сколько новыми и старыми Тряпками. Стали продавать прелестную ризу эпохи Людовика Пятнадцатого, красивую, как платье маркиза, Хорошо сохранившуюся, с гирляндой ландышей вокруг Креста, с длинными голубыми ирисами, Поднимавшимися до самого подножия священной эмблемы, И венками роз по углам. Купив ризу, я заметил, что она еще хранит чуть Слышное благоухание, словно пропитавшись ладаном Или, вернее, еще тая в себе легкие и сладостные Ароматы былого, которые кажутся уже не запахом, А воспоминанием о запахе, душою испарившихся Благовоний. Придя домой, я хотел накрыть ею маленький стул той Же восхитительной эпохи, но примеряя ее, Ощутил вдруг под пальцами шуршание бумаги. Когда я подпорол подкладку, к моим ногам упало Несколько писем. Они пожелтели от времени, а выцветшие чернила Казались ржавчиною. На сложенном по-старинному листе было начертано Тонким почерком: "Господину аббату д'Аржансе". В первых трех письмах просто назначались свидания, А вот четвертое: "Друг мой, Я больна, совсем изнемогаю и не встаю с Постели. Дождь стучит мне в стекла и лежа в тепле Согревающих меня пуховиков, я лениво мечтаю. Со мною одна книга, которую я люблю и которую Как будто отчасти написала я сама. Назвать ли вам ее заглавие? Нет, вы станете бранить меня. Почитав, Я отдаюсь думам и мне хочется вам кое о Чем рассказать. Под спину мне подложили подушки, они поддерживают Меня, и я, сидя, пишу вам на том маленьком Пюпитре, который вы мне подарили. Так как я три дня не покидаю своей кровати, То о кровати я и думаю, продолжая возвращаться к Ней мыслью даже во сне. Кровать, друг мой, это вся наша жизнь. На ней рождают, на ней любят, на ней умирают. Если бы я обладала пером господина де Кребильона, Я написала бы историю какой-нибудь кровати. Сколько потрясающих ужасных приключений, Но зато сколько приключений красивых и нежных, Сколько назидательных уроков можно извлечь из нее, Сколько поучительных рассказов для всех. Вы знаете мою кровать, друг мой. Вы никогда не сможете представить себе, сколько Всего открыла я в ней за эти три дня И как возросла моя любовь к ней. Она кажется мне обитаемой, посещаемой, Если можно так выразиться, вереницей людей, О которых я и не подозреваю, но которые тем Не менее оставили в ней нечто от самих себя. О, я не понимаю тех, кто покупают кровати новые, Кровати без воспоминаний. Моя, наша кровать, такая старая, Такая подержанная и просторная, Должна хранить память о стольких жизнях от рождения До могилы. Подумайте об этом, друг мой, Подумайте обо всем. Вспомните, сколько поколений прошло между этими Четырьмя колонками под этим балдахином, Вышитым фигурками, натянутым над нашими головами и Столько всего перевидавшим. Чему только не был он свидетелем за три века, Пока он там. Вот распростертая молодая женщина. Время от времени у нее вырывается вздох, Потом она стонет. Ее окружают старики, родные. И вот на свет появляется маленькое скрюченное, Сморщенное существо, мяукающее как котенок. Так начинается человеческая жизнь. Она, молодая мать, чувствует себя страдающе Радостной. Она замирает от счастья при первом крике ребенка и Задыхается, и протягивает к нему руки. И все вокруг плачут от радости, потому что этот Маленький комочек живого тела, отделившийся от нее, Это продолжение семьи, продолжение крови, Сердца и души стариков, которые с трепетом глядят на Него. Вот впервые двое любящих очутились телом к телу в Этой скинии жизни. Они трепещут, но, охваченные восторгом, Сладостно упоены своей близостью, И уста их постепенно сближаются. Их соединяет поцелуй, божественный поцелуй, Дверь в земной рай, поцелуй Который поет о людских Наслаждениях, сулит их всегда, Извещая их и предвосхищая. И кровать колышется как взволнованное море, Вгибается и рокочет, и сама кажется одушевленной, Радостной, ибо на ней свершается пьянящее таинство Любви. Что может быть в нашем мире слаще совершения Этих объятий, сливающих воедино два существа и Дарующих в этот момент каждому из них одну и Ту же мысль, одно и то же ожидание, Одну и ту же безумную радость, Которая сходит на них как всепожирающее небесное Пламя? Помните ли стихи, которые вы мне читали в прошлом Году? Стихи какого-то старого поэта. Не знаю чьи. Может быть, нежного Ронсара. Если ляжем на кровать и сплетемся, Нам под стать все восторги, как бывалым тем Любовникам, чья страсть перепробует и всласть сто Затей под одеялом. Мне хотелось бы вышить эти стихи на балдахине моей Кровати, с которого Пирам и Тисба без устали глядят На меня своими вытканными глазами. А вспомните о смерти, друг мой, о всех тех, Кто испустил последний вздох на этой кровати. Ведь она также и могила конченных надежд. Все закрывающая дверь после того, Как она была вратами, отверзающими мир. Сколько воплей, сколько страха, Страданий, ужасного отчаяния, предсмертных стонов, Простертых к былому рук, навеки смолкших призывом Счастья. Сколько судорог, хрипов, гримас перекошенных ртов, Закатившихся глаз видала эта кровать, Где я вам пишу. Сколько их видела она за три века, В течение которых простирала над людьми свой кров. Кровать вдумайтесь в это символ жизни. Я догадалась об этом только три дня тому назад. Нет ничего более значительного, Чем наша кровать. И не является ли сон лучшим из мгновений нашей Жизни? Но здесь также страдают. Ложе прибежище больных, место страданий износившейся Плоти. Кровать это человек. Господь наш Иисус Христос, дабы доказать, Что в нем не было ничего человеческого, Никогда, кажется, не нуждался в кровати. Он родился на соломе и умер на кресте, Предоставив слабым существам вроде нас это ложе Изнеженности и отдыха. Сколько еще других мыслей пришло мне в голову! Но некогда их записывать. Да разве все их вспомнишь? И потом, я уже так устала, что хочу вытащить Подушки из-за спины, протянуться всем телом и Уснуть. Приходите навестить меня завтра в три часа. Быть может, я буду лучше себя чувствовать и смогу Вам это доказать. Прощайте, друг мой. Вот вам для поцелуя мои руки. Вот вам также и губы.