Батый, Чт. 8

Часть вторая: Бату-хан двинулся на Запад. Напрасно думать, что монгольское нашествие было Бессмысленным вторжением беспорядочной азиатской Орды. Это было глубоко продуманное наступление армии, Которой военная организация была значительно выше, Чем войсках ее противников. Наполеон. Глава первая. Войско выступило. С того дня, как старый Назар-Керезек, Держа в красном узелке длинного петуха, Доставил его в юрту грозного монгольского Полководца, факих Хаджи Рахим оказался в полном Плену у одноглазого вождя Субудай-багатура, Который, фыркая, точно выплевывая слова, Сказал: "Великий Джихангир Бату-хан повелел, Чтобы ты, его многознающий учитель, Всегда находился возле него, чтобы ты усердно, Очень усердно описывал походы ослепительного через Вселенную. Да! Чтобы ты имел достаточно бумаги и черной краски и Два раза в день получал рисовую кашу и мясо. Ты все получишь. Мое слово кремень. А этот хитрый старик будет о тебе заботиться, Чтобы ты не сбежал. Да, ты не будешь скакать, как отчаянный нукер на Неукротимом коне. Во время скачки ты растеряешь и перья, И бумагу. Да, ты поедешь на сильном тангутском Верблюде. Вы оба будете следовать на нем за мной. А ты, петушиный старик, помни, Что если этот ученый книжник будет писать лениво или Захочет убежать, то с тобой поговорят мои нукеры и Выбьют из тебя пыль, накопленную за шестьдесят лет. Не спорь и не отвечай. Так приказал Джихангир, и так будет. А тебя, старик, я сверх того назначаю сторожем Будильного петуха. Разрешаю идти". Субудай отвернулся, точно забыл о факихе. Два монгола, подхватив под руки Хаджи Рахима, Потащили его к огромному темно-серому верблюду. По сторонам его мохнатых горбов на соломенном седле С деревянными распорками висели две Продолговатые, сплетенные из лозы корзины-люльки Кенджавы. Верблюд с протяжным стоном опустился на Колени. Монголы усадили Хаджи Рахима в люльку. В ней было тесно, и колени поднялись до подбородка. Назар-Керезек влез в другую люльку. Он вздыхал и недовольно ворчал: "Мне бы лучше боевого коня. Подобает ли старому воину сидеть в корзине?" Он тщательно привязал к корзине сыромятным ремешком Своего петуха. Верблюда отвели в сторону и опустили на колени рядом С другими, на которых вьючили части разобранных юрт. Назар-Керезек шепнул сидевшему в раздумье факиху: "Все, что сказал этот кривой шайтан, Будет исполнено, кроме одного. Об еде нам придется заботиться самим. Вечно голодные монголы и крупинки риса нам не дадут, А сами его слопают. Я проберусь к повару нашего свирепого начальника и Постараюсь с ним подружиться. Тогда нам найдется, что поесть". Старик вылез из корзины и скрылся. Хаджи Рахим наблюдал шумную суету военного лагеря. Воины бегали, кричали, торопили друг друга. Субудай-багатур уже потребовал себя коня. Кипчакские женщины с пронзительными песнями Разбирали юрты, сворачивали войлоки, Сдвигали косые решетки и вьючили все это на Верблюдов вместе с бронзовыми котлами, Железными таганками и чувалами. Нукеры волочили пестрые мешки с зерном и мукой, Тащили за рога баранов, привязывали на запасных Коней переметные ковровые сумы, Подтягивали ремни и уносились вскачь, Присоединяясь к отряду, который собирался на Равнине. Субудай-багатур, кряхтя и прихрамывая, Подошел к догоравшему костру. Возле него появились шаманы: один старый, Седой и несколько молодых. Они ударяли в бубны, звенели погремушками и выли Заклинания. Субудай смотрел на огонь выпученным Глазом и шептал молитву, предохраняющую от отравы, Удара стрелы и злого глаза. Ветер подхватил клубы сизого дыма и окутал ими Субудая, осыпав искрами. "Счастливый знак",-сказали теснившиеся кругом Монголы. Дым отгоняет несчастья. Священные искры принесут удачу. Субудай угрюмый, неподвижный, сутулый, Стоял долго, глубоко задумавшись, точно видя перед Собой предстоящие битвы, убегающие испуганные толпы И восходящее солнце боевой славы его воспитанника, Покорителя вселенной Бату-хана. А тот уже подъезжал на белом нарядном жеребце. За ним следовали в три ряда девять телохранителей. У переднего на бамбуковом шесте развевалось Пятиугольное белое знамя с трепетавшими от ветра Узкими концами. На знамени был вышит шелками серый кречет, Держащий в когтях черного ворона. Бату-хан был в легком кожаном шлеме, Украшенном пучком белых перьев серебристой цапли. Безусый, загорелый, с черными, Слегка скошенными живыми глазами, В синем шелковом чапане и... С рубиновыми пуговицами он уверенно сидел на Горячившимся коне. Левой рукой он натягивал повод с золотыми бляшками, В правой держал короткую черную плеть. "Я готов. Смотри, войско уже снимается со стоянки. Смотри, мои отряды торопятся скорее прибыть к Великой реке Итиль, чтобы броситься ураганом на Дрожащие от страха племена". Бату Хан указал плетью на запад. С холма была видна далеко раскинувшаяся равнина. По всем тропам тянулись уходившие на запад конные Отряды воинов. Субудай, очнувшись, повернулся к Бату Хану. Он нагнулся и, кряхтя, коснулся корявыми пальцами Сухой земли. "Я давно готов", сказал он. "Верно сказал. С таким войском ты накинешь аркан на Вселенную". Подойдя вплотную к Бату Хану, Субудай добавил Шёпотом: "Не отъезжай от меня ни на шаг. Помни, что опасность грозит тебе не с запада, А здесь, среди выкопанных для тебя ям и сладких Улыбок предателей". Бату Хан нахмурился, Его рот скривился. Он отмахнулся плетью. "Надоели мне они. Скоро ли мы будем за рекой Итилем в кипчакских ковыльных степях? Вольный ветер тянет меня вперед, подальше от этих Мест, где все отравлено изменой, Завистью и лестью". Он продолжал вполголоса: "Я еду не оглядываясь и Больше сюда не вернусь. Там, впереди, я покорю народы и создам новое Небывалое царство, до которого не дотянется цепкая Лапа Каракорума". "Хорошо, хорошо", бормотал Субудай и косился на Стоявших поблизости монголов. Шаманы подбросили в костер охапку сухой полыни. Желтые языки пламени взвились кверху, Рассыпая искры. Субудай сел на толстоногого саврасого иноходца и Суровый, нахмуренный, поехал позади Бату Хана. Монголы садились на коней, вьючили последние котлы. Вскоре длинный караван потянулся с холма в сторону Затянутого серыми тучами неведомого запада. Глава вторая: "В пути". "Все монгольские принцы одновременно двинулись на Запад весной года Обезьяны месяца Джумада второго. Проведя в дороге лето, они осенью соединились в Пределах булгарских с родом Бату, Урды, Шейбани и Танкута, сыновей Джучиевых, Которым были назначены во владение те пределы". Рашид ад-Дин, "Летопись". С каких облаков я сорву сверкающие молнии разящих Слов? В каком озере мудрости я зачерпну прочной Сетью серебристую стаю правдивых, Волнующих мыслей? Где я найду раскаленный котел кипящей смолы, Чтобы ею начертать полные жгучей жалости и Негодования картины горя, отчаяния и безутешных Слез, которыми сопровождается каждый шаг вперед Монгольского войска. Это войско пожирает и уничтожает все, Что ему попадается на пути. Каждый человек, женщина или ребенок становятся Беспомощными жертвами неумолимых воинов. Всякое сопротивление карается смертью, Всякая покорность влечет тяжелое рабство, И ничто не спасает встречного. Где же ряды смелых удальцов, которые не дрогнут при Страшном вое четырехсоттысячной орды несущих разгром И смерть монголов? Кто отбросит степных хищников, Занятых только страстью грабежа и насилия? Так писал Хаджи Рахим, сидя в плетеной корзине, Собравшись комок, держа на коленях лист серой Самаркандской бумаги. Он старательно продолжал свои путевые записки. Верблюд шел размашистым шагом, Не отставая от охранной тысячи бешеных Субудай-багатура. Тот ехал впереди на саврасом иноходце, То замедляя шаг при подъеме и останавливаясь на Вершине холма, то ускоряя его по гладкой равнине. Тогда верблюд, раскачиваясь мягко, Бежал сильной стремительной иноходью и равномерно Подбрасывал вцепившихся в края корзины Хаджи Рахима И старого Назара. Хаджи Рахим писал: "Выйдя из Сыгнака весной, войско шло на запад в Течение всего лета сухого, знойного, Без дождей. Путь, проложенный веками, направлялся от одной Степной речки к другой, так что громадная скопище Коней не особенно страдала от жажды и бескормицы. Степь зеленела весенними побегами, А чем дальше, тем больше попадалось сохранившихся После весенних разливов поемных лугов, Болот и речек с камышами, где было достаточно корма Для неприхотливых татарских коней. Тридцать три тумена, каждый в десять тысяч Всадников, шли по тридцати трем дорогам такой Широкой лавой, что понадобилось бы три дня пути, Чтобы проехать от левого крыла до крайнего правого Крыла огромного монгольского войска. Каждый тумен знает только свою тропу И Останавливается особым лагерем. Передовые разведчики отыскивают для него Заблаговременно удобные для остановок места, Богатые камышами или луговой травой. Самое крайнее к северу правое крыло ведет хан Шейбани и с ним два других брата Бату-хана. Каждый из них имеет свой тумен. Они поддерживают друг друга и с помощью гонцов Находятся в постоянной связи. Они выполняют приказ Джихангира покорить Северное Булгарское царство, лежащее на реке Каме, Притоке Итиля. Середину всего войска занимает Гуюк-хан, А дальше к левому крылу движутся тумены других Царевичей Чингизидов. Гуюк-хан нарочно избрал себе середину войска. Он все еще надеется, что власть над всеми отрядами Перейдет к нему, что Бату-хан будет смещен или Внезапно умрет. Да сохранит его небо от этого! И тогда уже без спора Гуюка объявят Джихангиром. Где находится Бату-хан, никто не знает. Он обычно едет с Субудай-багатуром, А этот старый одноглазый полководец прославлен Своими стремительными переходами и проносится как Ураган. Он со своим туменом внезапно показывается то На правом, то на левом крыле, то в середине Войска, делает ночную остановку и опять исчезает в Неизвестном направлении. Напрасно думать, что царевичи Чингизиды в самом деле Являются начальниками своих отрядов. Они только называются так. К каждому из них приставлен опытный монгол темник, Изучивший воинскую науку в походах Потрясателя Вселенной, непобедимого Чингисхана. Темники распоряжаются, ведут за собой отряды, Назначают остановки, рассылают разведчиков и гонцов И поддерживают связь с Субудай-багатуром, Который, как главный вождь, руководит всем войском в Походе. Каждые девять дней из всех туменов к Субудай-багатуру летят гонцы и рассказывают, Где находится их отряд, как охотятся с соколами или Борзыми, как обедают и проводят время царевичи Чингизиды, каким путем пойдет дальше отряд, Какие в пути корма для лошадей, в каком теле Кони, есть ли еще жир на их ребрах. Субудай внимательно всех слушает, покачивает головой И говорит: "Слышу, слышу". Он никогда никого не хвалит, а только ворчит и Фыркает, и сам расспрашивает гонцов, Кто из кипчакских ханов ездит на поклон к царевичам И о чем они шепчутся. Если гонец скажет: "Не знаю", Субудай стучит кулаком По колену, прогоняет гонца и запрещает ему являться В другой раз. Бату-хана можно увидеть только вместе С Субудай-багатуром. Он слушается одноглазого свирепого полководца, Как мудрого учителя, если тот что-либо ему Почтительно посоветует. Субудай-багатур относится к Бату-хану, будто тот и Умнее, и опытнее. При разговоре старик склоняется до земли, Почитая в Бату-хане внука священного правителя. У Бату-хана есть своя тысяча нукеров личной охраны. Их называют «Непобедимые». Половина этих храбрых всадников ездят на рыжих Конях, половина на гнедых. Начальником одной сотни гнедых с самого начала Похода назначен молодой воин Арапша. Бату-хан благоволит к нему и всецело ему доверяет с Тех пор, как Арапша в день избрания вождя спас Жизнь молодому Джихангиру. Арапша со своей сотней всюду сопровождает Бату-хана И ночью охраняет его сон. У Субудай-багатура есть свой тумен. Воины его личной охранной тысячи прозваны «Бешеными». Они участвовали вместе с Субудай-багатуром в его походах, Готовы беззаветно выполнять самые опасные приказания Своего вождя. Из них он готовит начальников отдельных отрядов. Такой порядок был установлен Субудай-багатуром еще При великом Потрясателе вселенной Чингисхане.