Батый, Чт. 10

Глава шестая. Семь звезд Бату-хана. Вместе с передовой отборной тысячей непобедимых Ослепительного Бату-хана идет особый караван в Пятнадцать рослых тангутских верблюдов. Они желто-серые, с сединой, полудикие и свирепые, Но очень сильные и скороходные. И во время стремительных переходов Субудай-багатура Почти никогда не отстают. На этих верблюдах едут семь звезд Бату-хана, Так их называют в отряде. Это его семь прекрасных жен. Они были отобраны перед походом еще в Сыгнаке из Сорока жен Бату-хана его мудрой матерью Ариг Уджин, Которая сказала сыну: "Ты будешь завоевывать новые Страны. В каждой стране покоренный народ пришлет Тебе в дар свою самую блистательную и в то Же время самую коварную женщину, чтобы погубить Тебя. Вспомни судьбу твоего деда, Священного правителя. Ему в шатер привели тангутскую царевну, И она его изранила, ускорив смерть величайшего. Не доверяй чужим уговорам, остерегайся вражеских Даров. Как на небе ночью на повозке вечности Светятся семь звезд, так и тебе в пути будут Верно и преданно светить, принося счастье и радость, Семь лучших красавиц, которых я сама выбирала". Бату-хан, всегда почтительный к матери, Ответил: "Я должен сперва поговорить с моим военным Советником Субудай-багатуром". На другой день Бату-хан явился к матери вдвоем с Великим престарелым полководцем и сказал: "Мой походный летописец и учитель Хаджи Рахим Проверил по книгам и мне объяснил, что Искандер Двурогий во время походов никаких жен с собой не Возил, а все его заботы были только о разгроме Встречных народов". Ариг Уджин, не задумываясь, сказала: "А я и без книг знаю, что завоевав Персию И женившись на дочери покоренного персидского царя Дария, Искандер заболел от отравы и умер молодым. Да сохранят тебя от этого небожители!" Старый Субудай-багатур, упав ничком перед ханшей, Сказал: "Твои слова сверкают мудростью, как драгоценные Алмазы. И если ты, полная забот о твоем Ослепительном сыне, пожелаешь, чтобы вместе с ним Ехали хотя бы все сорок жен его прекрасного Питомника радости, то в моем отряде они будут так Же неприкосновенны, как в твоем улусе, Никогда не отстанут и ни одна не потеряется. Твое приказание кремень, я только искра, Которую ты выбиваешь. Если Джихангир, занятый военными заботами, Не хочет сейчас видеть свое блистательное созвездие, Может быть, он пожелает его увидеть в пути, Но тогда звезды будут далеко. Предусмотрительнее взять их с собой". Ариг Уджин склонилась так, что перья ее расшитой Жемчугами шапки коснулись покрытых пылью замшевых Сапог сына. "Ты повелитель, ты Джихангир, ты и приказывай". Бату-хан нехотя проговорил: "Пусть будет так. Но одну из семи я выберу сам. Это должна быть девушка, которую зовут Утренняя Звезда Юлдуз. Субудай-багатур, ты мне ее разыщешь". Через день нукеры Субудай-багатура разыскали в Сыгнаке несколько девушек по имени Юлдуз. Всех их, трепещущих от страха, Привели к Бату-хану. Он обвел девушек скучающим взглядом и указал на Худенькую девушку, почти девочку, Со слезами на ресницах. Ее закутали в шелковое покрывало и отвели к старой Ханше Ариг Уджин. Ханша приказала ее раздеть, сама осмотрела, Потрогала худые плечи и ребра и нашла, Что девочка Юлдуз не имеет внешних пороков, Скромна, красива, глаза ее проницательны, На щеках у нее ямочки, но худа и пуглива Она, как дикий гусенок. "Что ты умеешь делать?" Спросила Ариг Уджин. "Я умею доить злую корову", скромно пролепетала Юлдуз. "Это нелегкое дело", заметила ханша и Засмеялась низким мужским голосом. "Для этого нужно терпение. Еще что ты умеешь?" "Я умею пасти ягнят, Вязать пестрые узорчатые носки, Печь в золе лепешки с изюмом". "В дороге все это полезно", сказала старуха, Опять засмеялась и более ласково посмотрела на Девочку. "Еще что ты знаешь?" Бесшумно подошел Бату-хан и слышал ответы Юлдуз. "Говори, что ты еще знаешь?" "Я могу петь наши кипчакские песни и рассказывать Сказки про старого Хызра, про свистящих джиннов и Про смелых джигитов". В глазах Бату-хана сверкнули веселые искры, И он переглянулся с матерью. Ариг Уджин милостиво кивнула головой. "Она может ехать". Глава седьмая. Седьмая звезда. Когда татарско-монгольское войско двинулось в поход, Юлдуз посадили на седьмого верблюда вместе с Рабыней-китаянкой, приставленной к ней по приказу Ханши Ариг Уджин. Юлдуз сидела в киджаве под балдахином, Прикрытая шелковой занавеской На второй день пути она вдруг забеспокоилась. Целый день прятала свое лицо под покрывалом и Вечером сказала своей рабыне: "Я вижу, невдалеке от нас на верблюде едут двое Старик и дервиш Факих. Если бы они стали спрашивать про меня, не смей Им отвечать. Я боюсь этого старика. Он мне уже принес несчастье. Сделай так, чтобы меня никто не узнал". Опытная в женских хитростях китаянка на остановке Старательно растерла белила, навела румянец, Удлинила до висков брови и так разукрасила Юлдуз, Что она сама себя не узнала, посмотрев в серебряное Полированное зеркальце. В пути семь звезд держались отдельным караваном, Имея особую охрану. На передних четырех верблюдах ехали четыре Монгольские княжны. Они были из самых знатных кочевых родов, Отличались полнотой и длинными косами до земли. За ними ехали две кипчакские княжны. Одна из них была дочерью хана Баяндера. Обе кипчакские княжны обыкновенно усаживались вдвоем На одном верблюде, без конца болтали и смеялись, А на другом верблюде помещались их служанки. Как-то на стоянке они подошли к Юлдуз, заговорили с Ней и рассказали, что каждая из них имеет своего Собственного скакового коня, что они будут Участвовать в праздничной облавной охоте и на Скачках. "Ты, конечно, рабочая, Черная жена. Коней у тебя нет. Приданое, твои одежды и украшения тебе дала ханша Ари Фунджинь. Бату Хан на тебя и смотреть не Станет. Ты будешь облизывать чашки, Из которых мы пьем". Юлдуз съежилась, попятилась и прижалась к Рабыне-китаянке. С неподвижным окаменелым лицом разглядывала она Кипчакских княжон. "Что же ты не отвечаешь? Ты коровница, разве не умеешь говорить? Тогда мычи". Юлдуз опустила глаза и хотела что-то ответить, Но не смогла. Она схватила шелковый платок, привычным жестом стала Его сворачивать и свернула в куклу, Как обычно делают девочки в кочевьях. Наконец она выговорила: "Уходите отсюда. Если я коровница, если мой хозяин прикажет, Я буду мыть чашки, прикажет, я погоню вас в Поле хворостиной, как коров". "Она еще совсем глупый ребенок", сказала одна. "И останется глупой на всю жизнь", Добавила вторая. И обе со смехом ушли. На другой день на остановке к Юлдуз пришли Монгольские ханши, кроме первой, Бурак Чинь, самой важной. Они трогали Юлдуз, ощупывали ее худые руки, Плотность материи на платье, осмотрели ее зубы. Юлдуз покорно разрешала себя трогать и улыбалась. Монголки поочередно коснулись пальцем ямочек на Щеках и засмеялись. Старшая сперва держалась важно, но потом тоже стала Смеяться. Ханши брали в руки куклу, Свернутую из платка, и показывали, Как будут качать ребенка и кормить грудью. Потом они поднялись, сказав ласковое прощальное Приветствие, и ушли. Самая юная вернулась и шепнула: "Приходи ко мне Болтать. Я еду на четвертом верблюде". Когда Юлдуз осталась одна, Она стряхнула платок, закуталась в него с головой и Стала плакать. Не в первый раз она плачет с того дня, Как отец и старший брат Демир отвезли ее в Караван-сарай невольников и продали чернобородому Купцу в красном полосатом халате с большим тюрбаном, Круглым, как кочан капусты. Ей было обидно. Ее осматривали, Как овцу, назначенную в продажу. Чем она виновата? Она хочет жить хотя бы в Самой бедной закоптелой юрте около родника. И чтобы к ней каждый вечер приезжал Мусук на Своем гнедом коне и рассказывал, Что делается в табуне, как дерутся жеребцы, Какие родились жеребята и как он отогнал Подбиравшихся к ним волков. Чьи-то пальцы нежно коснулись локтя, И тонкий голос прошептал: "О чем ты плачешь, звездочка? Это еще не горе. Большое горе еще впереди". Это была рабыня-китаянка Илахе. Она сидела на коленях перед Юлдуз и с привычной Почтительностью быстро кланялась, Положив на ковер ладони. "Когда же придет большое горе?" "Когда ты увидишь, что твой ребенок умирает". "А ты видела большое горе?" Китаянка провела маленькой высохшей рукой по глазам, Точно желая стряхнуть набежавшую слезу, И оглянулась. Кругом горели костры, освещая багровым светом Лежащих и сидящих воинов. Китаянка и Юлдуз прижались друг к другу, Сидя на маленьком бархатном ковре. Они чувствовали себя затерянными среди огромной Людской толпы, которая гудела, Кричала, пела, бряцала оружием, А теперь постепенно затихала, усталая от перехода, И погружалась в сон и забвение. Китаянка сказала: "Тяжело мне вспоминать то горе, Которое пришлось пережить. Но слушай. И большое и маленькое горе все увидели Мои бедные глаза. Я начала жизнь счастливо и беззаботно в доме отца Он понимал значение каждой звезды и по их движению Предсказывал будущее человека. Отец проводил каждую ночь на крыше дворца Цзиньского Императора, И все, что узнавал по движению и искрещению звезд, Записывал в большую книгу. А утром он показывал книгу главному смотрителю Дворца, который рассказывал все важнейшее самому Владыке, повелителю Китая. Когда я подросла, отец выдал меня замуж за веселого И знатного начальника двухсот пятидесяти всадников. Он был старше меня на двадцать лет, Но мы жили счастливо, и у нас было двое Красивых детей. Мы жили в небольшом доме с садом И прудом, где росли лотосы и плавали золотые рыбки. Внезапно примчались к городу монгольские воины Чингисхана, когда их никто не ждал. Во главе монгольского отряда был этот самый Одноглазый полководец, который теперь не расстается С Бату-ханом. Мой муж бросился со своим отрядом в Битву и назад не вернулся. Монголы убили мою мать и увели моих детей. Дикий, страшный монгольский сотник взял меня к себе Рабыней. Я старалась угождать ему, Как могла. Я хотела жить, чтобы разыскать и спасти Своих детей. Моему новому господину понравились Лепешки с медом и пирожки с древесными грибами. Он держал меня при себе и не соглашался дать Мне свободу за выкуп. Потом он подарил меня ханше матери Орифуджинь, И я попала в ее шатер. Теперь ханша приставила меня к тебе, Чтобы я научила тебя ходить, петь, Кланяться, говорить тонким голосом и красивыми Движениями разливать чай в чашки, Как это делают знатные женщины во дворце. Ты хочешь этому научиться? Если это нужно, я все выучу, ответила Юлдуз. Этого мало. Я научу тебя рассказывать такие Интересные, страшные веселые сказки, Что твой хозяин будет постоянно к тебе приходить, Чтобы слушать тебя. Тогда он будет делать все, о чем ты попросишь. Я расскажу тебе сказку о людях, которые ездят по Небесному пути в повозке, запряженной ласточками. Сказку про бедного пастуха, который заставил дракона Выстроить город, где люди не знали слез, И много других сказок. С этого дня Юлдуз уже не чувствовала себя одинокой. Она видела в китаянке свою защитницу и слушала ее Указания, советы и сказки, нужные для того, Чтобы красиво и грациозно принять, Угостить и развлечь своего господина, Когда он захочет навестить ее. Глава восьмая. Беседа с Джихангиром. Пишет Хаджи Рахим, да поможет ему небо в его Необычных испытаниях. Утром, в пятнадцатый день месяца ребя второго Ослепительный призвал к себе в золотисто-желтый Шатер Хаджи Рахима. Бату-хан сидел на куске простого темного войлока, Брошенного на бархатный персидский ковер. Рядом с ним лежали колчан с тремя красными стрелами, Лук и изогнутый меч. Над ним висел бронзовый щит. Жестом руки Джихангир пригласил факиха сесть возле Него. Хаджи Рахим поцеловал землю и, Оставшись на коленях, приготовился записать то, Что услышит. Джихангир заговорил шепотом. Его слова иногда летели в таком беспорядке и с Такой быстротой, что было трудно записывать. Но Рахим старался удержать их в своем сердце. Сегодня будет Великий совет ханов. День может окончиться кровью, если монголы, Потеряв рассудок, начнут рубить друг друга. Тогда новые синие курганы вырастут на тропе ворот Народов. Да, это будет. Помнишь Великий курултай моего деда, Непобедимого Чингисхана? Я хорошо все помню, хотя мне было тогда семь Лет. Сперва священный правитель изредка спрашивал, И все ханы отвечали с усердием и трепетом, Не перебивая друг друга. Каждый взвешивал на весах осторожности свой ответ. Когда же покоритель вселенной начал говорить, Слова его падали на сердце, как молния, Как удар меча, как прыжок коня через пропасть, Прыжок, после которого нет возврата. Никто не осмеливался возражать или высказывать Сомнения в удаче похода. Теперь ханы забыли великие правила мудрейшего Единственного. Они грызутся между собой, как это было в наших Монгольских степях до того дня, Когда священный правитель сжал всех свои могучие Ладони. Сегодня на Великом совете все ханы, кроме Менгу-хана И моих братьев, захотят сделать меня смешным и Жалким, чтобы я, как кабан, пронзенный стрелой, Убежал трусливо в камыши. Этого не будет. Или я перебью всех, Кто не поцелует передо мной землю, Или я сам упаду, рассеченный на куски. Я уже давно бы сломал им всем хребты, Но я помню завет деда не заводить смут среди Его потомков. Не в их ли руках власть над Вселенной? Почему же они раскачивают и подрубают столб, На котором держится шатер рода Чингисова? Сегодня я покажу им, по праву ли я держу Девятихвостое знамя моего деда. Дверная занавеска заколебалась, И большая квадратная ладонь, просунувшись, Ухватилась за боковую деревянную стойку. Послышались сердитые крики: "Это чужой, Это не наш!" Прошептал Бату Хан, Схватил лук, натянул его и красная стрела, Пронзив ладонь, впилась, дрожа, В деревянную стойку двери. Рука исчезла, унося стрелу. Голоса затихли. Бату Хан ударил колотушкой в Бронзовый щит. Вошел дозорный в длинной монгольской одежде, В кожаном шлеме с назатыльником, С коротким копьем в руке. Кто порывался пройти сюда? Гонец от Гуюк хана. Он пытался оттолкнуть меня, показывал золотую пайцзу И лез без разрешения в шатер. Я вытащил меч и ударил его рукоятью по зубам. Я сказал, что если он сделает еще шаг, То мой меч пронзит его грудь под ребро. "Ты поступил как верный нукер", сказал Бату Хан. Я возвеличу тебя. Где сотник Арапша? Он потащил гонца в свою юрту. Для чего? Чтобы отрезать ему левое ухо. Бату Хан задумался. Его глаза скосились. Потом он рассмеялся. Как тебя звать? Мусук. Где я тебя видел? Ты меня видел, когда я ловил для тебя гнедого Жеребца. На нем теперь ездит сотник Арапша. Он меня взял в свою сотню. Узнаю Арапшу. Плохо тем, кто становится ему на дороге. Но он не забывает тех, кто оказал ему услугу. Ступай! Дозорный ушел. Бату Хан снова начал говорить, Обращаясь к Хаджи Рахиму. Я веду войска на Запад и знаю, Что я там встречу. Мои лазутчики-купцы, посланные мной в земли Урусутов, мне все рассказали. Я покорю урусутов и те народы, Которые живут дальше за ними. Покорить урусутов, этих лесных медведей, Будет нетрудно. Они все разбиты на маленькие племена, И их ханы каназы ненавидят друг друга. У них до сих пор не было своего Чингисхана, Который собрал бы их в один народ. Я посажу в их городах моих баскаков, Чтобы собирать налоги, а сам пойду дальше до Последнего моря бросать под копыта моего коня Встречные народы. Тогда на всю вселенную опустится монгольская рука. В шатер бесшумно вошел грузный и широкий Субудай-багатур. Он круто повернулся к двери и, Подняв руку к широкому уху, внимательно прислушался. Видна была только его сутулая круглая спина в старом Синем шелковом чапане, покрытом жирными пятнами. Затем, недовольно косясь на Хаджи Рахима, Он подошел, шаркая кривыми ногами, к Бату Хану, Кряхтя, склонился до земли и опустился на колени. Бату Хан выждал, пока он выполнил обязательный Земной поклон, и попросил старого полководца сесть Рядом. Субудай опять покосился на Хаджи Рахима и Вздохнул, громко сопя: "Говори все, не бойся. Мой учитель предан мне и молчалив, Как придорожный камень. То, что я говорил раньше, подтверждается. Гуюк хан привел сюда к нашему лагерю свою тысячу. Я усилил охрану и приказал, чтобы никого близко не Подпускали. Другие ханы тоже прибыли вопреки приказанию с Отрядами по нескольку сот воинов. Более крупные их отряды стоят недалеко, И если ханы поднимут тревогу, войска могут явиться Сюда немедленно. Что же делать? Драться? Это будет видно сегодня вечером. Пешие и непобедимые наготове".