Батый, Чт. 15

Часть третья: Монголы надвигаются на Русь. Перед той, перед бедой за великой рекой бары древние Загоралися, загорались бары древние, Дремучие. Черный дым стоял, застил солнце на небе. А над теми над барами из-за полымя, Из-за дыма птицам лететь нельзя. Тогда по земле вести пошли. Вести страшные, вести ратные. Иван Рукавишников. Ярило. Глава первая. Старшой лесовик. Нелюдимый и угрюмый Савелий Севрюк по прозвищу Дикорос жил на берегу уединенного озера, Затерянного в глубине вековых рязанских лесов. На небольшой поляне стояли избы, Выселка и бревенчатая часовенка. Кругом густо росли пышные кусты малины и смородины. И поляна, и выселок назывались Перунов бор. Говорили старики, что здесь раньше жили колдуны, Поклонялись деревянным истуканам. Один такой истукан, трухлявый и вросший в землю, Лежал в малиновых кустах среди ельника. Во все стороны тянулись топкие болота и бездонные Трясины, по которым едва заметными тропами пробегали Только зайцы. Эти топи засосали немало неосторожных охотников, Прельстившихся заманчивыми изумрудными лужайками. В выселке кроме Дикороса жило еще несколько Крестьян-лесовиков. Ближайшего соседа справа звали Ваула. Был он мордвин и бежал со своей родины в Поисках лучшей доли. Ростом невысокий, черноволосый и рябой, Он и жену имел такую же низкорослую и рябую. Между собой они говорили по-мордовски, отчего и Пошло крестьянину прозвище Ваула, Шепелявый. Детей у них была полная изба, Все маленькие, юркие и черноглазые, Как мышата. Другим соседом Дикороса был Звяга, Пришедший из Рязани высокий, худой и костлявый. Жил Звяга в небольшом срубе, крытом дерном и Пластами бересты. В избе его главное место занимала глиняная печь. Детей было много, все беловолосые, Вымазанные копотью, так как изба топилась По-черному, трубы не имела, а дым из печи уплывал Через волоковое оконце над дверью. Жена Звяги, тоже худая и высокая, Едва успевала и по хозяйству, и по работе в Лесу. Она помогала мужу летом рубить вековые сосны и Ели, а зимой вывозить их по льду в ближний Монастырь. Был на выселке еще крестьянин Лихарь Кудряш. Пришел он из Суздальской земли позже других вместе с Молодой женой. Вдвоем они нарубили ровных сосен, Свезли их по первопутку на поляну, Поставили себе сруб и пристройку для скота. В новой избе родилась дочка. Назвали ее Вишнянка. Заболела жена горячкой и вскоре умерла. Вытесал Кудряш из липового кряжа гроб, Похоронил тело молодой жены под березкой и остался с Маленькой дочкой жить-вековать вдовцом. Кудряш вскормил ее с рожка Через коровью соску. Потом часто уходил то на постройки в Рязань, То в Дикое поле, где кочуют половцы торговать у Сторожевых застав. То он неделями пропадал в лесу, Где ловил силками и западнями белок, Горностаев, куниц и других зверьков. А Вишнянка тем временем жила как родная в избе Соседа Дикороса. В поселке считали Савелия Дикороса за старшего. Он раньше других поселился в Перуновом бору и всем Показывал пример: когда начинать пахать, Когда сеять, не боясь утренних холодов или отвозить По замерзшим трясинам лещей, моченые ягоды и соленые Грибы для монастыря. Дикорос был ширококостый крепкий мужик с угрюмым Взглядом из-под нависших на лоб волос. Своими руками, своим горбом отец и дед Дикороса Расчистили лесную чащу, выкорчевали и выжгли старые Огромные пни. Первыми засеяли они вспаханную и засыпанную золой Целину Сперва овсом, а в следующие годы рожью и коноплей. С радостью ушел бы Дикорос еще дальше в глубь Лесов, чтоб работать на приволье без чужого Хозяйского глаза. Но все равно не скроешься от длинной руки Монастырского сборщика в подряснике или княжеского Тиуна с острыми хищными глазами. Все равно сыщут и доберутся до распаханных мест и Начнут высчитывать и надбавлять дань. Крякнет Дикорос, бросит в сердцах о землю собачий Колпак, тряхнет космами и прогудит: "Сделайте милость, повремените с данью. И коню дают передышку, пускают на луга пастись. Так зачем же добивать человека? Ведь работаю один, не покладая рук. Когда еще подрастет мне подмога? Сынишка еще мал". И опять Дикорос налегал на рогали или брал тяжелый Топор и принимался за привычную работу: Валить столетние стволы, прорубать просеку или по Пояс грязи выводить из болота канаву. Всю надежду Дикорос возлагал на единственного сына. Пока тот был мал, звал он его Глыздарем. А как паренек стал подрастать и в работе оказался Сметливый и расторопный, дали ему соседи кличку Торопка. Был у мальчика и другое имя, Каким при крещении наградил его старый поп на Погосте, да то имя нелегко вымолвить Онемподист. Высокий, вихрастый, в веснушках, С крепкими руками, он походил в работе на отца: И дерево срубит, и целину вспашет, И стрелой из лука собьет прыгающую по веткам веселую Белку. Была в Перуновом Бору еще вдова, Звали ее Опалёниха. Считалась за крестьянина: и землю сама пахала, И дрова рубила, и на озере сетью ловила карпов И лещей. А овдовела она с тех пор, как в низовьях Оки поволжские разбойники забрали у нее двух детей, Мальчика и девочку, и продали булгарским купцам. А мужа, пытавшегося отбить детей, Разбойники бросили в костер, отчего он и помер. С тех пор пошло ей прозвище Опалёниха. Переселилась Опалёниха в Перунов Бор. Работой хотела тоску приглушить. Завела несколько овец. Они у нее жили и плодились тогда, Как у других овцы погибали. Опалёниха все детей своих вспоминала. Крепко привязалась она к Вишнянке, Больше других соседей нянчила ее. А в голодный год подобрала на погосте двух сирот, Стала их кормить и пестовать, как родных детей. Глава вторая. Пришельцы из мира. Редко кто заходил в Перунов Бор. Лежал он в сторонке от большой дороги, И чаще, чем люди туда заглядывали звери: То огромный лось сохатый с лосихой и теленком, То неуклюжий медведь, то вылетит на поляну стройный Пятнистый олень, спасаясь от рыси. А зимой подходили к избам волчьи стаи, И кругом по пашням петляли и жировали зайцы. Зимой, когда топкие болота затягивались прочным Льдом, к глухому озеру приезжали из мира два Странных всадника и с ними слуга. Сидели они на отборных конях, и оружие их было В серебре. Один молодой и с виду силы изрядный, Часто шутил и быстро сдружился с обитателями Перунова Бора. Другой был мрачный старый монах с Длинными полуседыми волосами, в черном подряснике, Под полушубком, в остроконечной скуфейке. Они Расспрашивали Кудряша и Дикороса о диких зверях, Где замечены медвежьи берлоги, где проходили Сохатые. Затем переодевались, как сподручней для Охоты. Монах сбрасывал долгополую одежду, Надевал заячий треух, полушубок и брал рогатину. Оба становились на лыжи и вместе с Дикоросом, Кудряшом и Торопкой уходили загонять лося или Подымать медведя из берлоги. Целые дни бродили они по лесу, Пока не находили и не валили зверя. Вернувшись к ночи в избу Дикороса, Охотники ели щи из сохатины и рассказывали, Какие с кем бывали случаи на охоте. Как-то Дикорос спросил старого монаха: "Отчего ты, отче Епимах, надел на себя черную рясу? Тебе бы меч или копье были куда сподручнее. Ты дивно ловкой на медведя. Твое дело ходить на бой, а не отбивать земные Поклоны". Монах ответил: "Не думаешь ли ты, Что мне, витязю Ратибору, привыкшему поливать в Диких степях половецких, было радостью скинуть Бранную кольчугу? Да по своей ли я воле в монастыре стал Заточенником? Встал я кое-кому поперек дороги, И вот пришлось смириться и уйти в глухую обитель. Князей и князьков развелось теперь много. Все щелкают зубами, кормиться хотят и Приглядываются, на какой бы стол прибыльнее Приступиться. Ну и пусть себе князья грызутся, А я сижу в своей келье, пишу летописи о Том, что слышу, добавляю то, что помню из моей Долгой и бранной жизни. А когда за мной заезжает молодой витязь Евпатий, Я бросаю гусиные перья и беру медвежью рогатину. Любо мне плечи поразмять да попробовать силушку один На один с медведем". "А если вороги придут в наши земли? Спросил Дикорос. Что ж, и тогда ты останешься в своей келье?" "Не удержат меня тогда в монастыре ни каменные Стены, ни запреты игумена. Вступлю в дружину к смелому витязю Евпатию хотя бы Простым воином и лягу костьми за нашу землю Святорусскую". Однажды зимою в Перунов Бор Заехал бродячий торговец в санях с плетеным из ивы Коробом, запряженных парой мохнатых лошадок. В коробе торговца хранилось много заманчивого Товара: иголки, цветные ленты, Нитки, платки и Сшитые цветами стеклянные бусы, Медовые пряники. Денег торговец не брал. Искал он только в обмен мехов у них: Лисьих, бобровых и других. Торопко выменял у него на связку беличьих шкурок Зеленые стеклянные бусы и подарил их Вишнянке. Торговец был нерусский, и шапка у него иная, Горшком обмотанная белым полотенцем, И голенища, сшитые из цветных кусков сафьяна, И кафтан особого покроя. Бабы сразу приметили, что кафтан его застегивался не На правую сторону, как у всех православных христиан, А налево, как у басурман или у лешего. От торговца обитателя Перунова бора впервые услышали О приходе с востока из степей страшного народа, Который никого и ничего не щадит, Всех избивает, и старого и малого, Жжет села и города. "Примчались эти люди к нам, к булгарам, В наш город Биляр, что на реке Каме, Рассказывал торговец. Упали они на наши головы, как град среди бела Дня. И был то передовой полк хана Шейбани, Внука Чаганиза. Зовутся они татары и мунгалы. Разорили они наши города, наловили людей, Отобрали тех, кто знает ремесла, Связали их и увели в неведомую страну. Спаслись только те, кто спрятался в лесах. Татары поставили отряды в пяти городах, Чтобы закрепить над булгарами неволю. А главная их рать ушла дальше, В половецкие степи. Скоро и вы их увидите. А бороться с ними нет мочи. Множество их, что комарья над болотом. Нападают они скопом с диким воем, Тысячи за тысячами, страшные, в закоптелых овчинах, И нет от них спасения". "Это для вас, булгар, татары страшные вороги, Сказал Дикорос. Вы, булгары, привыкли торговать да Сапоги точать. А доброго воина из булгарина никогда не бывало". "Поглядим, ответил торговец, как татары навалятся, Что от вас останется?" "Тейпун тебе на язык! Закричала Опалёниха. Пусть только эти нехристи сунутся сюда, Мы их Чаганиза примем в топоры и бабы пойдут Биться рядом с мужиками". "Пусть татары кричат и на нас валом валят, Сказал Дикорос. И медведь ревет, Когда прет на рогатину, и половцы по-звериному Вопят, когда в бою налетают, запугать хотят. Наши рязанские дружины к этому привычны и знают, Как их назад в степь отогнать. Чем татары их страшнее?" Глава третья. Первая тревога. Торговец уехал. Мужики поговорили о татарах и мунгалах Чаганиза и Забыли о них. До нас далеко. К нам они не сунутся. А полгода спустя, поздней осенью, Из ближайшего погоста Ярустава, Что стоял за двадцать верст на опушке бора, Прибежал запыхавшийся гонец. Он пробрался прямиком через болото подмерзшими Тропами. Гонец кричал в окошко каждой избы, Что от князя рязанского пришел приказ, И пусть все соберутся выслушать княжью волю. Гонец подождал на кладке бревен, Пока подошли мужики. Прибежали и бабы с ребятами. Гонец сказал: "Князь рязанский Юрий Ингваревич, Отец наш-"Какой там отец? Прервал его Кудряш. Никогда мы этого отца не видывали. Тебе да псу лысому он отец". Гонец вытер рукавом нос и невозмутимо продолжал: "Князь кличет народ собираться в поход. Большая вражеская сила идет на рязанские земли. Пока нехристи подойдут из дикого поля к нашим Заставам, надо выйти к ним навстречу и не пустить На наши пашни". "Откуда вот это услышал? Прервал гонца Звяга. Кто тебя послал, панас? Волостель или поп, или еще кто? Чего нас пужаешь?" "Приехал к нам в Ярустово княжеский тиун и с Ним охраны двадцать отроков, все нарядные, На хороших конях. Староста расставил всех по избам, И мы их кормим вторые сутки. Ну и едят что борова, точно в Рязани их Не кормили. Тиун собрал сход и толковал, Что идет на нас неведомый народ по прозвищу татары. Тиун приказал, чтобы все мужики и парни от Шестнадцати годов с топорами и рогатинами, Что у кого есть, шли в Рязань. Там князь сбирает большой полк и раздает всем мечи, Копья и секиры. Тиуны и дружинники княжеские поскакали во все концы: И в Зарайск, и в Муром, и к великому Князю суздальскому во Владимир, всюду скликать Народ". Дикорос мрачно выслушал гонца, закряхтел и спросил: "Тебя как звать-то?" "Яшка Брех". "Ты с чьих? Пахома ли рыбака?" "Как раз его. Пахом Терентьич отец мне". "Он братан мой. Не к добру ты прибежал. Что же это князь так поздно хватился? Татары уже на рязанские пашни входят, А вы только раскачивать народ начинаете. Чего же раньше глядели? Почему на сторожевые заставы в диком поле не пришли Суздальские полки? Большой полк суздальский куда сильнее нашего Рязанского. Теперь будут татары напирать на Рязанцев, а суздальцы, сидя за стенами, На нас посматривать да приговаривать: "Дуй их Горой", А сами в усы посмеиваться. Почему всем не пойти одной стеной? "Ишь чего захотел, сказал Звяга. Князья готовы друг дружке горло перегрызть. Станут они помогать один другому". Дикорос сказал гонцу из Ярустова: "Скажи волостелю и тиуну, что от нашего выселка Пойдут завтра к Рязани все мужики. В Ярустове я зайду к твоему батьке и обсудим, Как и что". Конец сейчас же отправился обратно. Прыгая через кочки, только лапти его замелькали и Вскоре скрылся в просеке между засыпанными снегом Елями. Глава четвертая. Пошли в Дикое поле. Савелий Дикорос стал готовиться к походу. Ободрал последних пойманных белок. Вывернутые шкурки повесил под потолком в кладовке. "В случае чего такого, сказал он жене, Обменяешь белок на жито". Оправил и заново обтянул жилами подтуженными Железный нож на рогатине, с которой ходил на Медведя. Насадил тяжелый топор на более длинное Топорище. Привез из лесу валежника и сухостоя, Чтобы бабе легче было щепу колоть и печь топить. Приготовил из обломка косы вторую рогатину для Торопки. А легкий плотницкий топор оставил жене для Хозяйства. Жена его Марица вместе с Вишнянкой Завели тесто из ржаной муки на житном квасе, Испекли три каравая и несколько коврижек. Каравай разрезали на тонкие ломти и высушили в печи. Сухарями набили заплечные мешки, Положили туда же луковиц, пареных репок и горсть Соли в тряпице. "Соль-то у нас на исходе", сказала Марица. "Там в миру легче соли найдете". Утром, чуть между дремлющими елями засветилась Багровая заря, мужики собрались около избы Дикороса. У каждого за плечами был удобно привязан мешок с Запасом, на поясе топор и пара новых лыковых лаптей. Бабы, накинув на плечи зипуны, Проводили ратников до незамерзающего ручья, Через который были перекинуты три лесины. Здесь они бросились на шею мужикам и стали с Воплями причитать: "Бедные наши головушки, На кого-то вы нас оставляете, на кого-то нас Покидаете". Дикорос поднял с земли Марицу и сказал: "Чего убиваешься? На медведя идти легче. Все одна маята, Гнидка побереги. Да и от зверя, от лихого человека хоронитесь. Может, вернусь домой на добром коне татарском и тебе Привезу новый зипун, крытый аксамитом, Теплую фафудью с оторочкой И чоботы новые". "Не надо мне ничего. Ты бы только свет мой, Савушка, Домой цел вернулся. Срубят тебе нехристи буйную головушку, Некому будет и поплакать над твоей могилкой. Горюшко наше бабье. Сынка побереги. Зачем я родила? Зачем поила, растила его? Зачем сынка с собой берешь? Укрыли бы мы его в лесной чащобушке. Увижу ли я тебя, чадо мое кровное?" И Марица обхватила торопку, захлебываясь от плача. Дикорос положил руку на плечо Марице и стал тихо Говорить с необычной для него нежностью: "Да постой ты, моя лебедушка, слушай, Дело тебе говорю". Марица затихла. "Коли здесь на глухом озере станет туго, Али зверь начнет одолевать, ты избу заколоти и Переберись на погост Ярустов хотя бы к Пахому Терентьевичу рыбаку, а туда я к тебе наведаюсь". Мужики оторвались от цеплявшихся за них баб и Гуськом зашагали через ручей по лесинам. Затем, не оглядываясь, пошли дальше, Скрываясь в утреннем тумане среди вековых стволов Угрюмого леса. И долго еще слышали они вопли баб, Оставшихся за ручьем. Вишнянка была вместе с бабами. Она не плакала, а только смотрела вдаль расширенными Глазами. Бабы, всхлипывая, поплелись обратно. Вишнянка пробралась сарай Дикороса, Где стоял его старый Гнидко. Она обняла коня за шею и зашептала ему в Мохнатое ухо: "Остались мы с тобой, Гнедушка, сиротами. Увидим ли еще наших хозяев? Или пропадут они в поле чистом, как былинки Подкошенные, и даже ворон пролетный весточки о них Не принесет". Гнидко качал головой и мягкими губами хватал Вишнянку за плечо. Глава пятая. Народный сполох. Еще до полудня ратники с Перунова Бора пришли к Погосту Ярустову на большой дороге из Мурома в Рязань. Потемневшая бревенчатая церковь, Когда-то в один день выстроенная всем миром, Была окружена густо теснившимися крестами кладбища. Между крестами толпились мужики с вилами, Копьями и бердышами. Выкрики и гул народный слышны были издалека. Над тысячной толпой тревожно гудел набатным звоном Медный колокол. Вокруг церковного холма извивался ручей, Чернея среди засыпанных снегом берегов. Здесь у воды расположился пестрый табор. Около сотни людей, одетых необычно: Мужчины в обшитых красными лентами войлочных шапках, Женщины в ярких цветных шабурах, Желтых и зеленых платках, дети полуголые в отрепьях Жались и шумели около костров. Прохожие останавливались около табора. К ним подбегали дети, протягивая голые, Грязные от золы руки, подползали женщины. Все твердили: "Хлебца, кушай надо. Наши булгар, татар резали". Прохожие давали шляги или кусочки хлеба и ускоряли Шаги. Опять булгары. Сколько их прибежало? Что за беда стряслась над ними? На ступеньках церковки показался старый священник в Лиловой ризе из грубой крашеной холстины с нашитыми Желтыми крестами. Двумя руками он высоко подымал небольшой медный Крест и благословлял толпу. Дребезжащим голосом кричал: "Да спевайте, Православные! Идут на Русь ратные вои, Мунгалы-табунщики, воеводство держащу безбожному Хану Батыге. Рать вражья идет от Дикого поля. Стан их соглядали на реке Воронеже". Мужики внимательно прислушивались, а священник Продолжал выкрикивать: "Услыша отец наш князь Юрий Ингваревич, что на рубеже земли Рязанской стал Батыга немилосердый и льстивый хан табуноцкий. Наш князь послал гонцов по брате свои и в Муром, и в Коломну, и в Красный, И по сына своего Федора Юрьевича в Зарайск, И по другого сына Всеволода Юрьевича в Пронск. Все князья ответили, что идут со многими вои на Подмогу, не оставят наши земли, Станут в ратном бою рядом с рязанцами". Священник остановился, а из болгарского табора Доносились крики: "Хлебца, дай хлебца!" Дикорос стоял в толпе, опершись на рогатину. Рядом с ним Торопка искоса посматривал на лицо отца. Хмурой думой заволоклись строгие глаза Дикороса. "Батя, спросил тихо Торопка, потянув отца за рукав, Взаправду ли на нас табунщики идут? Или старик брешет?" "Посмотрим да послушаем", Сказал Дикорос. "Кудряш, ты как смекаешь?" Грустно покачав головой, Кудряш ответил: "Поглядел я на этих булгар, что мыкаются внизу у Ручья. А раньше булгары все в кожаных сапогах гостями в Ладьях приезжали. Нам ли так же босыми мыкаться, Убежав от полей наших? Да и куда бежать?" "Да спевайте, Православные, не попустите окаянному царю Батыге Владети Русскою землею! Продолжал надрываться священник. Все вступайте в большой пол князя Юрия Ингварьевича". "А куда идти-то? Где сбор?" прогудел Дикорос. В толпе послышались возгласы: "Где собираться? Кто поведет?" Священник ответил: "Сейчас вам слово скажет Дружинник князя Рязанского, славный витязь Евпатий Коловрат". Священник спрятал медный крест за пазуху И засунул замерзшие ладони в широкие рукава. На паперть въехал высокий воин в коротком полушубке И железном шлеме. На туго затянутом ременном поясе была привешена Длинная кривая сабля в зеленых ножнах. Он взмахнул боевым топориком с златой насечкой и, Выпрямившись, окинул толпу веселым взглядом, Затем низко поклонился на три стороны. "Бью вам челом, крепкие ратники, Медвежьи охотники, лихие удальцы, Узорочье воспитание рязанское. Дайте мне слово сказать". "Говори, говори, Евпатий, слушаем". "Знаю я, кто такие эти табунщики-татары. Своими глазами их видел, своими руками их прощупал и Хребты им сам ломал. Да и мне они оставили немало рубцов на груди. Вот эта железная шапка и кривая сабля сняты мною С побитого князя татарского". "Ишь какой наш Евпатий Коловрат". "Двенадцать лет назад, многие из вас это помнят, Ходил я вместе с ростовскими дружинниками против Этих татарских лиходеев. Далеко мы зашли к самому синему морю. На Калке встретились с татарской ратью. Тогда нам впервой было видеть, Как они налетают, как увертываются от боя, Как бегут от нас будто со страху, А сами заманивают нас на свою засадную рать. Здорово бьются, только нестойкие. Чуть им что сразу не далось, удирают без оглядки И снова скопляются вдали". Кудряш подтолкнул в бок Дикороса: "Слышь, что татарья делают? Нам бы не сплошать". С таким бы нам воеводой пойти, как наш медвежатник Евпатий. Вместе мы на медведя ходили. С ним будет нам сподручней и татар бить. Евпатий сказал еще несколько горячих слов, Призывая всех идти в Рязань на княжий двор и Там присоединиться к большому полку. Он быстро сбежал с паперти и, проходя сквозь Расступившуюся толпу, увидел Дикороса. "Здорово, Савелий, сказал он, небось воевать Собрался? Вот и сына с собой веду, И соседи идут. В твоей дружине биться хотим". "Возьму. Поспевайте в Рязань, найдете меня на княжьем дворе". Два дружинника подвели большого горячего коня. Евпатий вскочил на него и поскакал в сторону Рязани. Глава шестая. Рязанское вече. Ответствуй, город величавый. Где времена цветущей славы, когда твой голос, Бич князей, звуча здесь медью в бурном вече к Суду или к кровавой сече, звал послушных сыновей. Дмитрий Веневитинов. Вечевой колокол с самого утра созывал народ на вече. В тихом морозном воздухе неслись густые тягучие Звуки и сеяли кругом тревогу. Далеко слышали их окрестные села. Люди выходили на крыльцо, прислушивались И, торопливо накидывая на себя армяки и полушубки, Хватали шапки. По обоим берегам реки на засыпанных снегом пашнях Зачернели вереницы мужиков, тянувшихся в город. Слышь, как вечник выбивает сполох, Рассуждали, шагая мужики. Что-то деется. Старая Рязань на высоком обрывистом берегу Оки, Вся засыпанная снегом, казалась серебряной. Высокие земляные валы вокруг города и детинец Внутри, окруженный тыном и сторожевыми башнями, Сложенный из столетних дубовых кряжей, Делали город грозной стойкой крепостью. Что может угрожать Рязани? Почему так настойчиво гудит медный вечник? Опять свара князей? Опять пошлют мужиков бить друг друга, Как десять лет назад на речке Липице. И для чего? Чтобы спихнуть со своей шеи одного Князя и посадить другого. Пусть князья меж собой дерутся. Зачем же гнать на бойню мужиков? Площадь на Сокольей горе возле Фатьянова столпа, Как обычно в базарные дни была заставлена Крестьянскими возами с зерном, Мукой, морожеными свиными и телячьими тушами, Глиняной посудой, деревянными кадками и прочей Крестьянской снедью и утварью. Но в этот день площадь так густо заполнилась толпой, Что в ней затерялись крестьянские возы. Мужики и горожане выливались со всех концов на Площадь, стараясь приблизиться к паперти соборной Церкви Успения Богородицы, где выступали на вече Князья с княжичами. Дикорос и его спутники из Перунова Бора пробрались к Самой паперти, где два дюжих молодца, Скинув шапки и полушубки, усердно раскачивали Железный язык большого медного колокола, Подвешенного возле церкви к бревенчатым стропилам Звонницы. После бойкого перезвона мелких колоколов Из церкви выбежал служка с заплетенной косичкой в Подряснике и махнул красным платком молодцам, Колотившим в вечник. Те перестали звонить и отерли рукавами вспотевшие Лбы. Толпа еще более потеснилась к паперти. Мужики влезали на возы, садились на упряжных Лошадей. Все хотели узнать, чего ради поднят Народный сполох. Из церкви с протяжным пением вышел хор певчих. За ними двигались четверо дюжих дьяконов-ревунов в Церковных облачениях, размахивая дымящимися Кадилами. Затем торжественно выплыли десять Священников в золотых ризах с серебряными и медными Крестами в руках. Наконец показался епископ, Поддерживаемый под руки двумя мальчиками в одеянии Послушников. Вслед за духовенством из церкви вышел Князь Рязанский Юрий Ингваревич в красном плаще, Корзно расшитом жемчугами и драгоценными камнями. Двадцать лихих дружинников с обнаженными прямыми Мечами на правом плече охраняли князя и отталкивали Теснившийся к паперти народ. А тем временем из собора выходили все новые и Новые люди великая княгиня Агриппина Ростиславна, Окруженная снохами, молодыми женами семи сыновей и Племянников княжеских, думные бояре и знатнейшие Приближенные князя. Юрий Ингваревич поднялся на каменное возвышение близ Вечевого колокола, а свита и духовенство выстроились Вдоль паперти. На другом конце ее собрались старосты разных концов Города и ближних слобод. Они стояли степенные и скромные, В овчинных полушубках и купеческих кафтанах смурого И домотканного сукна. Один из них, благообразный старик с седой бородой, Староста Нижней слободы, поклонился отдельно князю и Княгине и громко сказал, прижимая груди соболью Шапку. Испод тебе, отец наш князь Юрий Ингваревич. Жить тебе вместе с княгиней Агриппиной Ростиславной В добре и здравии, горя не знать и нас, Маленьких людишек, не забывать. А позволькася мне слово молвить: По что ты народ собрал? По что вечник приказал бить? Что тебе от народа рязанского понадобилось? Князь, сумрачно посматривавший на толпу, Тряхнул полуседыми длинными кудрями и степенно Поклонился на три стороны затихшей толпе. Слушайте, православные, заговорил он усталым, Потухшим голосом. По важному делу созвал я вас. Не без тревожной причины с утра гудел вечевой Колокол. Надо нам вместе, одной волей, Одним сердцем решить неотложное дело. Говори, говори, князь, а мы рассудим, Послышались голоса. Уже давно, с весны, из Дикого поля приходили вести Недобрые, что среди половецких ханов идет замятня. Бьются половецкие полки с народом неведомым, Пришедшим издалека, из-за Волги. Народ этот злобен и силен. Побил половецких ханов, погнал из кочевий по всему Дикому полю и ограбил их дочиста, Прах. Слышите, православные, что за народ объявился? Самых знатнейших ханов потеснили пришельцы, Выбили и сделали своими конюхами. Какие же это такие люди? Как звать их? Они тоже табунщики? Князь продолжал: Зовется этот пришлый народ безбожные мунгалы и Татары. Разгромили они половецкие вежи, Порезали их быков и баранов, а теперь пошли в Нашу сторону и стали близ наших застав на реке Воронеже. Видно, хотят идти войной на нас. Прислали татары нам послов бездельных. Про все они расспрашивают, про все выпытывают, Все хотят знать. Два мужа татарских и одна бабища. Давай их сюда, мы на них посмотрим и скажем, Какой дорогой им отъезжать обратно. А ну-те ка, приведите сюда татарских посланцев, Сказал князь дружинникам. Да охраняйте их как свой глаз, чтобы наши ребята Не стали с ними баловаться, долго ли их обидеть. Все же они посланцы могучего царя татарского Батыги.