Батый, Чт. 19

Глава третья. Мирная встреча с монголами. Заметив исчезновение Торопки, ратники передового Дозора, где находился Савелий Дикорос, Были охвачены тревогой. Они поднялись на бугор, обошли его кругом, Рассматривали следы, нашли лужу крови, Толковали, спорили, решили, что была борьба. Капли крови потянулись по снегу к месту, Где обнаружились следы четырех коней. Дальше следы уходили прямо в татарскую сторону. Савелий, всегда угрюмый, стал совсем нелюдимым. Он скитался по степи, залезал в валежник, Ночевал там, не смыкая глаз. Все хотел поймать татарина, чтобы выпытать, Жив ли Торопка. Лихарь Кудряш ему разъяснил: если Торопку прирезали, Ироды бы его бросили раздетым. Видно, захватили живьем и уволокли с собой. Морозы крепчали, Ветры наметали вороха сухого колючего снега. Небо стояло ясное, безоблачное. В степи было видно далеко, но татары куда-то Исчезли. Уже три дня не показывались татарские Всадники, ранее быстро проносившиеся вдали под самым Небосклоном. Савелий стал уговаривать своих продвинуться вперед. Попытаем. Быть может, наши князья договорились с Царем Батыгой, и татары уже отступили назад в теплые Края, а мы здесь зря стынем. Ратники из Перунова бора согласились пойти вперед. Кудряш взялся привести всех к выселку, Где он когда-то торговал с половецкими гуртовщиками. Остальной отряд обещал выжидать около дубовой рощи. Четверо: Кудряш, Воула, Волола, Звяга Зядя и и Савелий Савелий вышли вышли ночью, Ночью, захватив захватив топоры. Они уже хорошо изучили все овраги, курганы и холмы. Сбиться с дороги в лунную ночь было трудно. Взяли с собой хлеба на несколько дней. Подойдя к логу, залегли в кустах. Долго ожидали рассвета. Выселок был в низине среди оврага, Где протекала мелкая речка. Солнце поднялось в багровом тумане. Надвигались, клубясь серые тучи. Из-за холма вынырнул конный татарин, Держа в руке гибкую пику. Лошадь лохматая, рыжая, сам в шубе старой, Темной, как земля. Головой вертит, смотрит по сторонам настороже, Не видать ли чего. Направился к выселку. Около зарослей, где притаились мужики, Стегнул коня, поскакал вперед, Оглянулся, постоял и поехал дальше. Спустился в лог. Слышно было, как копыта ломали тонкий хрупкий лед. Остановился. Видно, коня поил. Скоро снова выехал из лога и показался на бугре. Одинокий поехал по снежной пустынной равнине, Пока не скрылся за холмами. Савелий сказал: "В выселке никого нет, иначе косоглазый остался бы Там. Татары загуторили бы, и мы бы услыхали". "Ты все чаешь тело Торопки найти", Сказал лежавший рядом Звяга. "Твоему Торопке еще смерть на роду не написана. Он нас переживет". "Душа моя неспокойна", ответил Савелий. "Всего меня крутит и днем и ночью. Я пойду вперед. Коли что увижу, крикну, тогда выручайте". Савелий, согнувшись, пополз и спустился вниз в лог. Долго Долго он он пропадал. пропадал. Тучи Тучи Надвинулись надвинулись и и обложили обложили все Все небо. небо Снег повалил гуще. Дали затянулись серой пеленой. Мужики все ждали. Внезапно вылез из-за кустов Савелий. "Начинается метель", сказал он. "Она может крутить и день, и два. В поселке пусто, лежит одна зарубленная старуха. Переждем в логу, там есть сарай с крышей. Хлеба у нас хватит. В степи мы застынем." Снег валил непрерывно, ветер подхватывал его и Бросал в лицо, залепляя глаза. Теснясь друг к другу, мужики спустились в лог. Полуразрушенные сараи были мрачны и пусты. Около одного из них сидела старуха, Прислонясь к стене. Седая голова в платке была рассечена. Один глаз всматривался как живой. Из сарая выскочил серый зверь, большими скачками, Поджимая зад, взлетел на косогор и скрылся. "Волк", сказал Савелий. "Я тоже спугнул двоих. Они грызут здесь кости зарезанного коня. Забрались в глиняную мазанку с крышей, Приставили кол к двери. Стало тихо. Буря завывала уже за стеной. Если подъедут татары, они нас захватят, Как щенят. Я сяду у дверей снаружи, Не засну, если меня засыплет метелица, Вы меня отгребайте. Все одна дума не грызут ли волки моего торопку?" Утром Савелия вытащили из сугроба. Он, упираясь, говорил: "Я вас затянул сюда, мой черед и сидеть." Но его втолкнули в мазанку, где уже горели в Очаге сучья и бурьян и кипел горшок с мучной Болтушкой. Внезапно послышались снаружи голоса. Кто-то хрипло Голосно закричал: закричал: "Если "Есть ли тут тут душа душа живая, живая? Откликнись Откликнись или или силой силой войду!" Войдем". Схватив топоры, мужики встали у входа и Отодвинули дверь. Вошел покрытый инеем старик. Лицо и седая борода его были в крови. За ним показались четыре татарина. Хлеб да соль. Дайте передохнуть и согреться. Всю ночь мотались по степи, чуть не поколели. Я опонент, слуга князя Федора Юрьевича Рязанского. Татар не бойтесь, они мне даны провожатыми до первой Нашей заставы. Вас они не тронут. Мужики отступили, убрали топоры за пояс. Кудряш сказал по-половецки: "Зайдите хлеба Переломить". Татары толпились у входа, переговариваясь между Собой. Двое пошли треножить коней, Двое шагнули в мазанку, скрестили на груди в знак Привета черные руки. Все опустились на пятки тесным кругом, Косясь друг на друга. Татары протянули руки к огню. Кудряш вытащил из берестяного кошеля каравай, Разрезал ножом и дал по куску татарам. Куда и откуда Бог несет, опонент? Кто тебя так попотчевал? Опонент рассказал о злодейском избиении русского Посольства, о том, что ему сам царь Батыга позволил Уехать в Рязань, рассказать князю Юрию Игоревичу о Гибели его сына. Эти ироды меня не трогали. Верно, живым доберусь до Рязани. А какой из себя Батыга? Неужто его видел? Мужики жадно рассматривали татар, о которых столько Слышали ужасов. Теперь они сидели рядом и довольные грызли сухой Хлеб. На них были меховые долгополые шубы шерстью Вверх, шаровары такие же, но шерстью внутрь из Конской кожи, а шубы Бараньи. Бараньи. На На ногах ногах широкие широкие сапоги, Сапоги, выложенные выложенные внутри внутри Войлоком, войлоком. на голове остроконечные собачьи Малахаи с наушниками и надзатыльниками, На поясе длинные кривые мечи и кистени с цепочкой, На конце которой железная гиря. Татарин вытащил из-за пазухи деревянную чашку, Накрошил в нее хлеба и показал на горшок в Печи. Ваула отлил ему из горшка болтушки и спросил: "Юрта твоя далеко?" Кудряш перевел по-половецки. Монгол подумал, понял и махнул рукой. Два года ехать. А сколько лет ты воюешь? Уже двадцать лет. Лицо у татарина было темное, в морщинах, Как сосновая кора. Редкие усы свешивались на губы. Съев хлеб, намоченный в болтушке, татарин выпил всю Чашку. Он вылизал ее языком и дал соседу. Тот тоже попросил болтушки. Лица у всех были угрюмые, темные, Узкие черные глаза косились на русских и осматривали Их с головы до ног. Кудряш сказал: "Хотя они наш хлеб едят, А все же готовы нас прирезать. Выбирайтесь потихоньку отсюда, мы сами проводим Опонницу". Монголы о чем-то между собой переговаривались, Показывая глазами на русских. Когда мужики стали выходить один за другим, Монголы вскочили и выбежали из мазанки, Хватая короткие копья с железными крюками. Эти крюки, чтобы нас с седла стаскивать, Сказал Кудряш. Опоница взобрался на коня. Монголы тоже сели на маленьких заиндевевших коней и Ждали. Идем, православные, сказал опонница. Глядите в оба, они что-то задумали. Мужики, проваливаясь по колено в снег, Стали подниматься по По откосу. Откосу. Выйдя Выйдя из из лога лога на на Равнину, равнину, мужики мужики потянули-потянулись За опоницей. Монголы остановились и закрутились на Месте. Вдруг, припав к гриве коней, Помчались на мужиков, пронеслись совсем близко и Лихо повернули обратно. За ними волочился по снегу ошеломленный, Сбитый с ног Ваула, захваченный двумя арканами. Выручайте, братки! Кричал Ваула. Монголы удалялись вскачь. Пропал мужик! воскликнул Зляга. Эх, беды я наделал, простонал Савелий. Зачем я завел вас сюда? Монголы остановились далеко на бугре. Они подняли Ваулу. Он зашагал за передним всадником с петлей на шее, А другие следовали за ним. Уставший конь опоницы плелся с трудом через сугробы. Мужики шагали хмуро и часто оглядываясь, И говорили, что теперь надо ждать больших бед и Кровавых боев. Уж коли татары князя Феодора и послов перебили, То мира и дружбы от табунщиков не жди. Глава четвертая. Метель над Аргой. Желтый шатер с золотым драконом на шесте возвышался Над татарским станом. Он был прикреплен волосяными арканами к кольям с Медными головками. В шатре ежедневно совещались ханы. По вечерам там пировали. Бату хана окружало много приспешников, Охотников до арзы, харзы, кумыса и медовых напитков, Привезенных рязанским посольством. Хотя дни стояли морозные, но солнце, Яркое и блистающее, слегка пригревало, И в лагере было весело, оживленно и шумно. Кони паслись в широкой степи, никогда не знавшей ни Серпа, ни косы. На На необозримых необозримых равнинах равнинах Дикого дикого поля поля повсюду повсюду подымались Подымались к к небу не дымки костров и виднелись Круглые, похожие на шапки, черные с белым верхом Юрты, привезенные ханами. Были и белые юрты, отнятые у разгромленных кипчаков. От солнечных лучей снежная поверхность подтаяла и к Ночи покрывалась хрустящим настом. Когда с севера задул холодный режущий ветер, Он погнал по степи горы мелкого оледенелого инея, Который со звоном и шорохом катился по ледяной коре И густо засыпал жавшихся к кострам и юртам Монгольских воинов. Ветер к ночи усилился и вскоре обратился в воющий Ураган. Легкие юрты сотрясались, Многие были снесены. Ветер сорвал золотисто желтый шатер Батыя и повалил Его на ближайший костер. Слуги с трудом старались сложить полотнище шатра и Прикрыть драгоценные вещи и золотой трон. Батый перешел в походную войлочную юрту, Где дым от костра крутился по земле, Забиваемый ветром из отверстия в крыше. Ледяной ветер проникал всюду, заносил юрту сугробами Снега. Привычные к монгольским буранам воины расправляли Обычно засученные рукава своих шуб и, Разрыв снег, сворачивались в нем как сурки. Лежа в снегу, они спокойно прислушивались к Завываниям завирухи, затихающим человеческим Голосам, к яростному свисту ветра. На рассвете монголы стали вылезать из сугробов, Отряхались и брели к юртам или в лога и Овраги, отыскивая костры своих родичей. У костров они пили из деревянных мисок чай, Сваренный с мукой и салом, И и заедали заедали Хрустящим хрустящим жареным жареным просом. Просом. Еды Еды было было мало. Мало Воины говорили, что пора заступать в поход, Так как уже приходили к концу награбленные у Кипчаков запасы. Татары садились на коней и разъезжались по степи, Отыскивая свои табуны, которые метель угнала Неведомо куда. Все посматривали на белую юрту Субудэ багатура. К ней были прикреплены девять бунчуков с конскими Хвостами, принадлежащих главным туменам личного Войска Бату Хана. Скоро ли эти бунчуки поплывут впереди войска, Увлекая за собой десятки тысяч всадников на север, В неведомую страну упрямых, неподатливых, Озлобленных урусутов. Из белой юрты вышли два монгола. Распутав узлы и поводья заиндевевших коней, Они вскочили в седла и помчались в разные стороны. Только снежная пыль заклубилась за ними. Затем вышел Бату Хан в шубе из белых песцов, Крытой желтым китайским шелком. Нукеры личной охраны подвели Бату Хану вороного коня С белыми до колен ногами подарок рязанского князя. Бату Хан проехал в овраг к небольшой белой юрте. Спрыгнув с коня, он скрылся за ковровым пологом. Два нукера с копьями встали на часах у двери. Другие отвели в сторону вороного коня и уселись на Корточки, обмениваясь вполголоса короткими Замечаниями. Кто здесь? Седьмая звезда. Долго ли ждать? Совещание будет. Найоны уже собрались. О чем, не знаешь? Может, о выступлении? Не пойдем ли назад? Молчи или тебя пристукнут. Нельзя больше ждать. Ждать. Кони Кони объели объели траву. Траву. В В земле земле урусутов у русутов погреемся Погреемся, сожжем их города, коней накормим хлебом. Прозвенели удары в медный щит. Нукеры считали: девять. Гардигель, это тебя. Один из сидевших засучил правый рукав желтой Нагольной шубы и приподнял полог двери. Он просунул голову, вмахая внутрь юрты. Выслушав приказ, повернулся к нукерам. Ойе, Арузан. Ослепительный требует привести немедленно шаманку Керенкей Задан. Пойдем вместе. Плосколицый молодой нукер с Приплюснутым носом замотал головой. Не пойду, Гардигель, она кусается. Иди, когда зовут, сам ее укусишь. Арузан встал, Шагая по колено в снегу оба монгола направились к Черной юрте Под одиноким дубом. На нем оставалась половина желтых листьев, Со звонким шорохом трепетавших от ветра. Юрта не подавала признаков жизни. Веселый дым не вился над ней, До половины ее занесло снегом. Арузан и Гардигель окликнули несколько раз шаманку. Никто не отвечал. Они отгребли руками снег от дверцы Юрты и откинули кошму, закрывавшую крутое решетчатое Отверстие в середине крыши. Послышались глухие звуки, похожие на ворчание и лай. Подошли еще два монгола и открыли дверь. В юрте под грудой войлоков и овчин слышалась глухая Ругань. Нукеры разбросали войлоки, Из под них показалась лохматая голова с черными Блестящими глазами. Злой голос прохрипел: "Вы Вы откуда откуда Приползли, приползли желтые желтые ребята, ребята, у У которых которых спереди спереди слезами слезами до Да с слюнями проедено, у которых сзади солнцем да Ветром опалено? Как ваше глупое имя? Кому нужда? Кому дело? Старший Нукер, зная обычаи вежливого обхождения, Ответил, не сердясь: "Кому у нас нужда, кому дело, к тому мы И пришли с просьбой и поклоном. Ослепительный прислал нас крошечных и маленьких к Тебе, великой шаманки, разговаривающей с ангонами, К тебе всеведущей Керенкей Зодан. Зовет он тебя немедленно в свой шатер по важному Делу, по тяжкой заботе". Из-под войлоков вылезла худая старуха и уселась на Корточках, обняв руками колени. Пожравшие мясо своего покойного отца глупые желтые Дураки! Кто же так зовет? Юрту трясет, войлоки с крыши стаскивает, На мороз слабую женщину выталкивает. Вы сперва огонь разведите, руки и ноги мне согрейте. Я три дня под войлоками лежу, вся застыла. Никто мне лепешки сухой не дал, похлебки мне не Принес. Уходите отсюда, дикие невежи, Пока я на вас не наслала тучи ворон с Медными носами и железными лапами. Нукер стал высекать искры быстрыми ударами стального Огнива. Другой подставил сухую бересту, Третий складывал ветки можжевельника посреди юрты, А четвертый, старший из них, Гардигель, Продолжал отворачивать войлоки и шкуры, Так как шаманка упрямо лезла обратно в середину Вороха. Скоро береста и сучья загорелись и весело затрещали. Гардигель, Гордигель, ухватив ухватив за за руки Руки Керенкей Керенкей Задан, Зодан, тащил тащил ее Ее к к костру. ко Смуглое лицо шаманки было вымазано красными и синими Узорами. Седые волосы, заплетенные в множество Косичек, мотались как змеи. Она укусила Гордигель за руку, И тот ее оставил. Тогда шаманка быстро напялила на себя шапку, Украшенную головами птиц с длинными клювами и Лисьими хвостами, на спину накинула медвежью шкуру, На грудь привесила медную тарелку, Подпоясалась ремешком. На нем висели войлочные башки. Шаманка схватила большой бубен и колотушку, Прицепила сумку, из которой торчали дудка, Баранья лопатка и передняя нога козы. Делала она все это быстро, бормоча молитвы, Приплясывая и напевая. Нукеры у костра молча со страхом косились на нее. Наконец Гордигель решил, что приготовлений хватит, И встал. Теперь идем к Бату хану. Я не пойду без главного шамана Беки. Урузан бери ее за локти, поведем великую с почтением К Бату хану. Четыре нукеры подхватили шаманку и, Подталкивая сзади коленями, быстро вышли из юрты. Крепко придерживая вырывавшуюся шаманку нукеры Дотащили ее до юрты, где на часах стояли непобедимые Бату хана. Керенкей Задан вошла в дверцу с важностью, Подобающей знаменитой предсказательнице, Умеющей разговаривать со святыми ангонами, Узнавать волю неба и предсказывать будущее. В юрте собрались главные ханы. От костра Провеяло веяло теплом. Теплом. Позади Позади огня, огня, Подобрав подобрав ноги ноги в в красных красных Сафьяновых сапогах, сидел на ковре Батухан. Прищуренными глазами он рассматривал шаманку. Она остановилась при входе, Склонилась, звеня и грохоча побрякушками, И пала ниц. Затем со звоном и грохотом вскочила И подбежала к молодой ханши, которая испуганно Отшатнулась к стенке. В знак высшего восхищения шаманка схватила ее за Уши, понюхала обе щеки и вылизала языком уголки Глаз, погладила, поласкала и уселась рядом. Шаманка уставилась безумным взглядом на Батухана. Ты отрада всех людей, благороднейший и храбрейший Саинхан. Ты падение быстрого беркута, Ты чернопестрый барс, бродячий с рыканьем на вершине Снежной горы. Ты одинокий сивый коршун, С клекотом носящийся над скалами. Ты сердце всего народа. Скажи, зачем ты позвал меня? Все могу я, все для тебя сделаю. Батухан ответил: Я призвал тебя великая шаманка Киринкей Задан. Ты носишь шапку, наводящую на народы ужас и тоску. Я видел сегодня сон. Рассказывай. От него мой ум помутился и сердце расстроилось. Объясни мне сон. Мой путь зависит от этого. Ты умеешь беседовать с грозными желтыми духами Онгонами семидесяти сторон Вселенной. Призови их и спроси, что мне делать? Идти ли мне сейчас в эту метель на север, В леса длиннобородых урусутов, Или мне следует переждать, или повернуть Повернуть На на юг юг и и кочевать кочевать там Там в в теплых теплых долинах долинах на на Берегах берегах Синего Синего моря моря, идти ли мне На Рязань или на юг к городу Кивамень. Шаманка закатила глаза так, что были видны одни Белки и, раскачиваясь из стороны в сторону, Завыла: "Аюн е е! Аюн е е!". Затем она вынула из сумки кожаный Мешочек и посыпала из него на угли костра зеленый Порошок. Заклубился голубой дымок. Юрта наполнилась ароматом медовых степных трав. Рассказывай свой сон, а я призову семьдесят желтых Ангонов и спрошу их, что тебе принесет счастье, Удачу, а что горе, слезы. Батуха очнулся, наклонился к шаманке и заговорил Вполголоса: "Увидел я сон, будто макушку моей головы Жжет, точно раскаленные угли упали на меня из серой Тучи. От этого запрыгали мои легкие и сердце. Увидел я, что мое девятихвостое знамя покатилось и Покривилось. Увидел я еще, будто злобные, Красные, как мясо, враги мангусты завладели всеми Моими стадами и подданными. Увидел еще я, как они мучают моих верблюдов, Как заставляют подыматься юрту за юртой и Откочевывать в далекие места. Объясни мне, шаманка Керенкей Задан, Что этот сон значит? Что мне хан неба говорит?" Шаманка вскочила, подхватила свой бубен, Забила в него и, закрыв им лицо, Завыла, загукала, заголосила, подражая волку, Медведю и сове. Она стала прыгать на месте, приплясывая и вдруг, Скача на одной ноге, выбежала из юрты. Но Нукеры керы бросились бросились за за ней. Ней. Она Она подбежала подбежала к к одинокому Одинокому дубу дубу и с необычайной ловкостью влезла На его вершину. Там она продолжала кричать, ударяя в бубен и бросая На север, в сторону Урусутов кости, Вынимая их из кожаной сумки. Потом она быстро соскользнула вниз и так же Вприпрыжку пробежала по снегу и вернулась в юрту. Батухан стоял при входе, наблюдая за всем, Что выделывала колдунья. Пропустив ее в юрту, он снова уселся на ковре. Шаманка опустилась на колени, прикрыла лицо бубном и Низким мужским голосом сказала: "Я поднималась на верхушку дерева, Я была на небе под облаками. Я говорила молитвы. Ангоны вслед за мной пришли сюда. Вот они сейчас будут говорить и объяснят твой сон". Другим визгливым голосом шаманка продолжала: "Рожденный повелителем земли Рязанской молодой Канас, лучший из витязей, приезжал с поклоном к Тебе, владыке всех народов. А сам он смотрел на все восемь сторон и Пересчитывал твоих воинов. Он привез тебе подарки: Двенадцать прекрасных коней и среди них черного Коня, на котором могут ездить только желтые духи Ангоны. Что ты сделал с этим красавцем конем?" Батухан зажмурил глаза, отмахнулся рукой и несколько Раз покачал головой, точно хотел сказать: "Знаю, знаю, о чем ты будешь просить". Он ответил: "Что я сделал? Я убил Каназа Рязани и буду ездить на его Вороном коне". Шаманка снова заговорила низким голосом: Голосом. "Объясни, Объясни великий великий желтый Желтый дух дух Ангон, Ангон, что что он-означает Сон Бату Хана? Не грозит ли он бедою? Не нужно ли совершить моление, Чтобы отогнать горе? Шаманка переменила голос и тонким волчьим воем стала Продолжать, как будто говорил другой небесный дух. Задуманный поход будет труден. Бородатые урусуты, сыновья рыже-красных, Как сырое мясо мангустов. Драться с ними опасно. На месте одной отрубленной головы вырастают две. Вместо отрубленных двух голов вырастут сразу четыре. Без молитвы нельзя воевать с урусутами. Надо принести в жертву девяносто девять черных Животных: коней, быков, баранов и коз. Черных без отметины. Надо первым зарезать черного коня, Подаренного рязанским каназом. Последние слова шаманка говорила все тише, И казалось, что они доносились с крыши юрты. Тут шаманка склонилась к земле и свалилась набок. В юрте было тихо. Все ждали, что скажет Бату Хан Ослепительный. Зажмурив глаза, говорил: Ты умная, Как старый волк. Ты хитрая, как побывавшая в капкане лисица. Может быть, ты мне скажешь, не лучше ли мне Вовсе не идти на север, в леса и берлоги Урусутов? Может быть, там все мое войско погибнет, Съеденное рыже-красными урусутами. Может быть, мое девятихвостое знамя наклонится, Как подрубленное, и мои монголы станут кандальниками Других народов. Шаманка молчала. Бату Хан продолжал: Мне многие, у кого душа трясется, Как овечий хвост, говорят: Говорят: "Зачем зачем Идти идти на на урусутов? Урусутов? Там Там непроходимые непроходимые старые Старые леса. леса, где бродят колдуны и им служат Медведи. Лучше уйти в степи к синему морю, Где ветер гонит волны серебристого ковыля, Где пасутся стада белых быков, белых баранов, Белых коз. Там кочевать привольно. Не эти ли трусливые души научили тебя, Крымкей Задан, твоим испуганным песням? Где мой учитель Хаджи Рахим?" Из-за широких спин монгольских ханов поднялся факих Сухой, изможденный, с длинной седеющей бородой в Высоком колпаке дервиша. Скрестив руки на животе, он тихо сказал: "Внимание и повиновение. Я слушаю тебя, Бату Хан". Как поступал Искандер Двурогий, Когда предпринимал поход? Искал ли он земли с хорошими пастбищами? Нет, Джихангир, он искал только отряды своих врагов И обрушивался на них, как падающий с неба беркут. Съедал ли он перед боем своего лучшего вороного Коня? Нет, Джихангир. Своего любимого вороного жеребца Буцефала он водил с Собой всюду в походах, даже когда Буцефал сделался Старым. Спасибо тебе, мой мудрый и верный учитель Хаджи Рахим. А что скажет мой боевой учитель Субудай-багатур? Нужно ли нам идти на Урусутов или отступить для Отдыха к Синему морю? Субудай-багатур, ворочая злым и недоверчивым глазом, Сказал: "Войско здесь застоялось, запасы кончились, Метели усиливаются. Пора направиться быстро на города Урусутов. Там можно откормить и людей, и коней". На На вороном вороном коне коне рязанского Рязанского князя князя ты ты въедешь въедешь в в Город город Рязань, Рязань? хотя бы семьдесят семь Тысяч мангустов старались тебе помешать. Шаманке Киринкей Задан, чтоб она не голодала, Подари привезенную рязанцами мороженую тушу черной Свиньи, большую как лошадь. Жертвы семидесяти семи желтым духам онгонам мы Принесем в городе Ульдемире, захватив табуны Урусутских коней. Пусть Киринкей Задан старательно помолится, Чтобы онгоны прекратили метель. Трудно идти в таком глубоком снегу. Если метель будет еще злиться девять дней, Она засыплет нас снегом навсегда. Субудай багатур молчал. Задрав шаровары на левой ноге, Он усердно чесал искусанную вшами волосатую ногу. Военачальники посматривали друг на друга, И веселые искорки перебегали в их глазах. Спасибо тебе, всегда мудрый Субудай багатур. Я ожидал от тебя таких слов. Завтра мы снимаемся с нашей стоянки. Войско пойдет девяносто девятью черными потоками и Ворвется в рязанские земли. Я поеду на вороном коне с белыми до колен Ногами и белой звездочкой на лбу. Он принесет мне счастье удачу. Мой белый конь Акчан, завернутый в войлоки, Будет уведен кипчакскими конюхами к Синему морю. Он родился в Арабистане и едва ли перенесет Медвежий холод. Мы не будем вырезать всех урусутских харакунов Земледельцев. Нужно захватить их как можно больше и Гнать впереди. Мы погоним Мы погоним их их первыми первыми на Приступ на приступ городских городских стен. Стен. А чем А чем их кормить? Их Спросил Найон. Зачем кормить пленных? Пусть они сами кормятся, пусть едят павших коней и Все, что хотят. Сегодня мы будем отдыхать без заботы. Завтра снова начнется кровавый пир.