Батый, Чт. 23

Глава шестая. В пригородном посаде. Объехав городские стены, Бату Хан вернулся в посад На противоположный берег реки. В брошенных жителями избах толпились татарские Воины. Они рыскали по улицам, тащили охапки сена, Сдирали солому с крыш. Все годилось на корм их диким, Неприхотливым коням. Повсюду над избами вились дымки. Татары заставили захваченных в плен женщин печь им Блины и аржаные лепешки. Бату Хан проезжал через посад на вороном коне с Белыми ногами и белой отметиной на лбу. Загорелое лицо было неподвижно, суженные глаза Смотрели поверх людей. Никто не мог прочесть на его лице ни радости, Ни заботы. За ним ехали по трое в ряд преданные ему Ханы. Они носили почетное звание тысячников и Десяти тысячников, но своих отрядов не имели. Их обязанности состояли в том, чтобы участвовать в Обедах Бату Хана, есть за четверых, Рассказывать прибаутки и необычайные приключения Славных витязей. Когда же они оставались наедине с Бату Ханом, Каждый из них передавал сплетни про других ханов, Про своих же собеседников за обедом. Бату Хан внимательно выслушивал каждого, Жмуря глаза, иногда милостиво шипел: "Кхи-хи". Он хотел знать все, что делается вблизи и вдали От него в войсках других Чингизидов. Потому терпел этих ханов как нужных ему людей. В посаде Бурши показал Бату Хану просторную избу И И предложил предложил избрать избрать ее ее для для Ночлега. ночлега. Кто Кто жил жил в в этой этой деревянной Юрте? Урусутский шаман. Зовут его поп. Бату Хан сердито отмахнулся. Вмешался великий советник Субудай Багатур. Подъехав на саврасом коне, он сердитым, Хриплым голосом сказал: "Разве подобает Джихангиру Жить в юрте шамана, да еще урусутского? А это что за дом?" Он указал плетью на бревенчатое строение с Остроконечной высокой крышей и золоченым крестом Наверху. Это дом урусутского бога. "Джиганхиру подобает жить там, где обитают боги", Сказал строго Субудай Багатур. Бату Хан искоса посмотрел на потупившего глаза Баурши, на ханов, начавших горячо поддакивать Великому советнику, и повернул коня к церкви. Баурши бросился к церковной двери. На паперти около входа сидели четыре монгольских Воина. "Сюда нельзя", сказал один из них. Баурши начал спорить с монголами. "Кто вас поставил сюда?" Спросил подъехавший Субудай. "Сотник Гуюк хана Мунки сал". "Возвращайся к своему сотнику и скажи, Чтобы он выбирал для своего хана, когда Гуюк хан Начнет нас бить по щекам костяной лопаткой. Ты ведь за нас не заступишься". "Кто тебе отрезал ухо?" Спросил Арапша. "Смотри, второе отрежу". Монгол, оскалив зубы, присел, вытягивая меч, Злобно его задвинул обратно в ножны и быстро вскочил На коня. "И ты того же дождешься", Крикнул он и поскакал. Арапша злобно посмотрел ему вслед. Гуюк хан опять подсылает убийц. Нукеры привели Привели старика, старика, найденного Найденного в в соседней соседней сторожке. Сторожке. Он Он был был в собачьим собачьем колпаке, холщовых Портах, рубахе и лыковых лаптях. Он весь посинел и дрожал от холода, Но не выказывал страха. Старик отпер ключом большой замок на двери. Баурши вошел первый и, сложив руки на животе, Встал около двери. Батухан соскочил с коня и, разминая онемевшие ноги, Прошел в церковь. Татары ее не тронули. Сквозь узкие окна, затянутые пузырями, Тускло проникал свет. Впереди поблескивал золотом алтарь с резными Деревянными дверьми. Перед некоторыми иконами мигали огоньки лампад, Освещая темные, насупившиеся лики святых. Батухан прошел в алтарь, обогнул кругом престол, На столике в углу нашел пять круглых белых Просвирок. Приказал следовавшему за ним Баурши Попробовать эти хлебцы. Не ядовито ли? Баурши откусил, Пожевал и сказал: "Авва! Да сохранит Хан небо и тебя, и меня от Несчастья. Хлеб вкусный". Батухан вернулся на середину церкви, Опустился на конскую попону. Возле него полукругом уселись ханы. "Пол каменный", сказал Батухан. Разожгите здесь костер и сварите чай. Баурши заметался, Переговорил с толмачом и пленным стариком. Здесь огонь разводить нельзя. Это прогневает Урусутского бога, И его дом загорится, но пленный старик будет целый День топить печь, и тебе станет тепло. Субудай Кудай багатур багатур приказал, приказал, Чтобы чтобы его его военные военные помощники Помощники юрджи Юрджи поместились в доме у Руссуцкого шамана. Бревенчатый дом состоял из сеней и двух горниц, Разделенных стеной. Большая, сложенная из камней и глины квадратная печь Выходила в обе горницы. В первой половине поместились четыре монгольских Юрджи и два мусульманских писца уйгура. Вторую горницу взял себе Субудай. Он увидел рязанского князя, переметчика Глеба, Сидевшего вместе с Юрджи, и спросил: "Что такое гречишные блины?" "Это трудно объяснить. Надо попробовать. Заведи себе бабу, Она тебе будет каждый день печь". "А что такое баба?" Во дворе монгольский воин предлагает купить у него Двух баб. "Покупай". "Сколько он хочет?" "Сейчас их приведу". Глеб вышел во двор и вернулся вместе со старым Монголом, который толкал в горницу двух упиравшихся Женщин. Одна высокая, дородная, В синем сарафане, войдя, поискала глазами трижды Помолилась на тот угол, где остались киоты от Содранных образов. Сложив руки под пышной грудью, Она пристальным взглядом уставилась на Субудай Багатура, который сидел возле скамейки на полу на Конском потник. К бабе тесно прижалась девушка с русой косой и Испуганными глазами в рваном дубленом полушубке, Из под которого виднелся подол красного сарафана. "Вот тебе две отборные бабенки", сказал по-татарски Князь Глеб. Старшая опытная повариха, А эта садовый цветочек, макова головка. Субудай Субудай обвел обвел женщин женщин беглым Беглым взглядом взглядом и и отвернулся. Отвернулся. "Встаньте на колени", Сказал князь Глеб. "Это большой хан. Отныне вы будете его ясырками." "Большой, да не набольший", ответила женщина. "На колени зачем становиться? Пол от грязный. Гляди, как ироды натоптали." "Поклонись, говорю твоему хозяину." "Мой хозяин, поди, лет десять как помер. Ну, Вишнянка, давай, что ли, поклонимся." Низко склонившись, они коснулись пальцами пола. Субудай пристальным взглядом уставился на женщин, И глаз его зажмурился. Он покосился на князя Глеба, присевшего на дубовой Скамье, Поднялся и, положив потник на скамью, Взобрался на нее, подобрав под себя ногу. "Как зовут?" спросил он у Глеба. Тот перевел вопрос. "Опаленихей величают, а это Вишнянка." "Дочь?" "Нет, сирота соседская, Я ее пестую." "Почему тебя так зовут?" Продолжал спрашивать Субудай. "Моего мужа спалили на костре." "Кто? Мои татары?" "Куда там! Наши воры-разбойники новгородские. С тех пор я стала Опалениха, а это Вишнянка. Весной родилась и сама как весна красная." "Трудные у руссуцких имена, не запомнишь", Сказал Субудай. "Работать для меня будете или Позвать других?" "Всю жизнь на кого-нибудь работала. Таково уж наше бабье дело. Пусть они мне испекут и блины, и ржаные лепешки, И каравай. Был бы житный квас да мука, Тогда все будет." "Вам старый Саклаб все достанет", Вмешался князь Глеб. "Он, поди, не забыл говорить по-русски." По-русски. Обе Обе женщины женщины живо живо Обернулись обернулись к к старому старому слуге Слуге Субудая Субудая, стоявшему у двери. Ты наш рязанский? Ясырь? Сорок лет мучаюсь в плену, нога с цепью срослась, И с вами тоже будет. Как надели петлю, так до смерти не вырваться. Старик тяжело вздохнул. Вот вам мука, а вот квас. И он придвинул к печи мешок и глиняную бутыль. На ногах звякнула железная цепь. Батюшки святы! Воскликнула Опалениха, Всплеснув руками. И ты сорок лет таскаешь на ногах железо? И Опалениха погрозила пальцем невозмутимо Наблюдавшему за ней Субудаю. Ладно, поговорим потом. Сейчас натаскаю дров, сказал старик. Ну, Вишнянка, война войной, а тесто ставить надо. Опалениха вздохнула и направилась к печи, Но ее удержал монгол, натянув ремень, Наброшенный на шею. Она остановилась, посмотрела на Субудая. Тот обратился к монголу: Откуда достал этих женщин? Я был в сотне, которую послали обойти город с Востока. Мы ехали через лес. Там бежали люди, много женщин. Одних мы зарубили, других погнали назад в наш Лагерь. Так, Этих двух я сам поймал и притащил на аркане. Так. Я хочу их продать. Так. У меня очень старые рваные сапоги, Ноги мерзнут. Так. На Урусутах я не видел кожаных сапог. Они ходят в лаптях из липовой коры. Так. Я хочу обменять этих женщин на пару новых Сапог. Значит, ты хочешь, чтобы я снял свои сапоги И И отдал отдал тебе. Тебе? Ты Ты хочешь хочешь ободрать ободрать своего своего Начальника? Ты знаешь, что тебе сейчас за это будет? Старый монгол с клочками седых волос на подбородке Смотрел испуганными глазами, раскрыв рот. Я этого не хотел, Великий хан. Прими от меня этих женщин в дар. Пусть хранит тебя вечное синее небо. Монгол отвязал ремень и, пятясь, Вышел из избы. Глава седьмая. Мы скотину милуем. К крыльцу избы, где помещался Субудай багатур, Был привязан его саврасый жеребец. Перед ним лежал ворох сена и соломы. Бату Хан потребовал к себе старого полководца. Субудай вышел, нукер подвел ему коня. Неудобно хану идти пешком, касаться ногой земли. Субудай верхом переехал улицу. Навстречу бежала толпа нукеров. Все кричали, толкались, стараясь ближе подойти к Монголу в заиндевевшем малахае, Сидевшему на запорошенном снегом коне. Он держал на поводу другого коня. Поперек седла был привязан человек. Сознание оставило его. Лицо, побелевшее от мороза, казалось мертвым. Внезапно Субудай заревел как безумный. Он хлестнул коня, врезался в толпу, Свалился с седла и подбежал к замерзшему. Урянг-хадан, очнись, раскрой глаза, Услышь меня, кричал Субудай. И, припав лицом к платью замерзшего, Хватал и ощупывал неподвижное лицо. Это сын Субудай багатура, загудели в толпе. Видно, любил сына Урянг-хадана. Хоть молодой, а был он отчаянный Отчаянный храбрец. Храбрец. Куда Куда его его везти? Везти? Спрашивал спрашивал верховой верховой монгол. Монгол. Не лучше ли положить его прямо на костер И сжечь? Все одно жить ему больше не придется. Субудай вырвал повод из рук всадника и сам повел Коня через деревянные ворота обратно к крыльцу дома. Урянкхадан, ты не должен умереть. Я буду дуть тебе в ноздри, пусть мой дух Перейдет в твое тело. Я вырву мое сердце и вложу к тебе в Грудь вместо твоего замерзшего. Лучше я, старый, умру, а ты молодой, Будешь снова блистать победами. Подожди оставлять этот мир. Привлеченная шумом и криками на крыльцо вышла Опалениха. Сдвинув брови, она смотрела на кричавшего Субудай багатура и поняла косоглазый сына жалеет. Она быстро сбежала по ступенькам, сильной рукой Оторвала Субудая от сына, Уверенными спокойными движениями развязала и сняла Тело Урянкхадана, взвалила себе на плечо и, Осторожно придерживая, поднялась по ступенькам, Вошла в сени и положила замерзшего на соломе. Князь Глеб оказался тут же. Опалениха, стоя на коленях, расстегивала замерзшему Одежду и приговаривала: "Жив еще покойничек. Мне не в первой застывших оттирать. Дайте суконку, войлок, лампадное масло и миску Снега. Нельзя, косоглазый, тащить его в избу, Мясо будет отрываться клочьями". Субудай, пораженный властными движениями опаленихи, Сидел на корточках рядом с неподвижным телом и Наблюдал, положив палец в рот. Опалениха стянула с Урянкхадана замшевые Боегутулы Гутулы и и стала стала быстро быстро и и Умело умело растирать растирать побелевшие Побелевшие ступни ступни снегом и войлоком. Два монгола, поняв, что она делает, Начали тереть кисти рук, а опалениха переходила Поочередно от одной части тела к другой. Наконец, ловко и осторожно занялась лицом. "Вот возьми, чадо мое, потри гусиным сальцем", Косясь на Субудая, сказал священник, Хозяин дома, протягивая деревянную миску. Да еще влей ему в рот винца. Долго возилась опалениха. В сенях стало тепло и душно от набившихся нукеров. Наконец раскрылись глаза. Взгляд, далекий и неясный, скользнул по собравшимся, Остановился на искривленном лице Субудай багатура и Засветился сознанием. "Отец, слушай, прошептали губы, Урусуты дикие волки. Их нужно убить. Они не сдаются". "Что ты видел, сын мой Урянк-Кадан? Что с тобой случилось? Кто тебе причинил зло? Я его живого рассеку на мелкие куски". "Я был плену". Урянк-Кадан снова забылся. Субудай принялся теребить его. "Не мешай, строго отстранила Субудая опалениха. Не трогай". "Слушай ты урусутка, робко попросил Субудай, Спаси жизнь моему сыну славному багатуру Урянк-Кадану. Я дам тебе свободу и награду, которой ты не Видела даже во сне". "Постараюсь и без награды. Мы и скотину хворую милуем, а он хоть и Нехристь, а душа все же человеческая". Субудай спустился во двор, подошел к своему Саврасому жеребцу, шептал Дал ему ему в в ухо, Ухо, дул дул в в ноздри ноздри и и Слушал, слушал, что что ему ему скажет, скажет, Какой какой знак знак подаст подаст мудрый конь. Укажи мне, мой верный товарищ, срубить ли ей голову Или одеть в парчовую шубу? Взять ли с собой дальше в поход или раздеть И вытолкать в лес? Какая Урусутка? Богатырь, а не женщина. Я таких еще не видал. Конь качал головой, точно соглашаясь, И мягкими губами хватал хозяина за рукав. Глава восьмая. Тревожные ночи. Враг замыслов своего врага не знает. Восточная поговорка. Всю ночь Савелий провел в тревоге, всматривался Сквозь бойницу вдаль, прислушивался к шуму Взбаламученного города. Обычная ночная тишина вокруг Рязани исчезла. Тысячи огней горели внизу под стенами и на равнине За рекой, точно щедрая рука разбросала вокруг Раскаленные угли. Это татары всю ночь напролет жгли костры, Безжалостно растаскивая для этого избы, Сараи и заборы. Вдали под небосклоном полыхали огромные пожары, На низких тучах дрожали их багровые отблески. Подошли ратники, беспокойно смотрели вдаль. Вон горит Пронск. Сказал тоже до него верст пятьдесят будет. А что же это? Ведь в самом деле Пронск. Гляди, Соболевку подпалили. Братцы, братцы! Ухорскую жгут. Где? Да вон за лесом. А не Переволоки? Нет, их пока не тронули. Да что ж это, братцы? Изверги проклятые. Вон еще горит, вон далеко. Это Ерустово. Как Ерустово? Застонал Савелий. Савелий: "Да Да ведь ведь Еруславо Ерустово верст Верст тридцать тридцать за за Рязанью". Рязанью. И И он он подумал подумал о своих, которым Советовал в случае беды бежать к Пахому рыбаку в Еруславо. Зачем им ждать, пока возьмут Рязань? Что им, окаянным, тридцать верст? Вишь их сколько. Кругом так и рассыпались. Жгут да грабят погосты. В стороне Еруславо зарево было особенно сильным. Яркое желтое пламя поднялось высоко и лизало облака. "Дурни", сказал молодой ратник. Это татары себе на голову стога с сеном подожгли. "Нет, зря сказал", возразил Савелий. Татарам сено дороже хлеба. Кони то без сено пропадут. Куда эти стервецы тогда денутся? Это наши сами сено подожгли. Будем жечь скирды и стога, татар выморим. Да уж им здесь не житье. Ночь прошла тревожно, стража не смыкала глаз. Утром за рекой пропели петухи, В Рязани отозвались другие. Покрытые инеем воины всматривались в затухающее Зарево. Татарские костры продолжали мигать тысячами огней. Солнце поднялось над синей бахромой дальних лесов. Пробежавшие по снежной равнине розовые лучи осветили Татарские отряды, Черными потоками направляющиеся к городу. Лошади и люди тащили розвальни с бревнами, Жердями, досками. На стене с любопытством и волнением толпились Рязанцы и гадали, что будут делать татары. Стали прибывать группы пленных. Вокруг них вертелись татары и стегали плетьми, Подгоняя отстававших. Со стены было ясно видно, что на многих татарах Уже надеты русские крестьянские полушубки и армяки, А пленные идут раздетые, оборванные, Оборванные, многие многие в в одних одних портах Портах и и рубахах. Рубахах. Некоторые Некоторые падали, на них набрасывались Татары и били, пока те не вставали снова или Же не затихали навсегда. Пленные начали возводить внизу вокруг города Деревянный забор, складывали растасканные из домов Бревна и доски. Гляди, точно баранов огораживают, Говорили на стенах. И шкуру сдерут как с барана. Посмотрим, кто кого. Пусть сюда стервецы сунутся. К воротам подъехало несколько всадников. Среди них был князь Глеб. Он кричал, клялся, что никакого вреда никому в Рязани не будет. Откройте ворота и выходите в поле, Только добро свое оставьте дома. Свободно пойдете куда хотите. Татары пальцем вас не тронут. Это Глеб Владимирович, заволновались на стене, Братоубийца окаянный, сродников обманом перебил. Каин проклятый, недаром тебе анафему поют. Наши молодцы до тебя доберутся. Братьев сгубил, теперь родину продаешь. Кол тебе осиновый в спину. Со стены полетели стрелы. Ловко пущенный камень ранил Глеба. Он поспешно повернул коня и ускакал обратно. На рассвете камнеметная машина продвинулась ближе к Городским воротам. Татары, скрываясь за большими деревянными щитами, Начали обстрел. Они оттягивали бревно с железной чашкой на конце, Опускали в чашку большой камень. Бревно с грохотом откидывалось вперед, Швыряя камень. Невдалеке за развалинами дома скрывались в засаде Татарские всадники, поджидая, не выйдут ли смельчаки Из ворот. Воевода Кофа приказал строго-настрого: Сохраняйте свою силу, отбивайте неверных, Но Но не не выходите выходите из из ворот. Ворот, они Они нам нам готовят готовят лукавую Лукавую затею. Затею. Глава девятая. Чей Бог сильнее? Вечер накануне штурма Рязани Бату Хан проводил в той Же церкви. Юртжи писали последний приказ отрядам. Самые строгие наказания угрожали тем, Кто не ворвется в город, а откатится обратно. Субудай багатур сидел около Бату Хана, Мрачный и неразговорчивый. На вопросы кивал головой или отрицательно подымал Палец. Наконец сказал: "Сегодня ты ослепительный дал приказ о наступлении. Нельзя вернуть пущенную стрелу. Прикажи завтра сделать из глины тысячи дагалма, Чтобы варить мясо для пира и для праздника победы. Но эту ночь надо спать и готовиться к бою". Ханы, сидевшие около Бату Хана, Поддакнули и сказали обычное пожелание: "Да не будет у нас недостатка в кровавой войне И в пирах, залитых жиром и маслом". Бату Хан забеспокоился. Я приказал привести моего учителя Мирзу Хаджи Рахима. Он здесь около твоего шатра. Он охраняет мусульман. Это не его дело. Я звал его, он должен Быть здесь. Ослепительный. Он сам не идет. Бату Хан встал и быстро вышел из церкви. Около паперти, прижавшись друг другу, сидела группа Людей в больших белых тюрбанах и цветных ватных Халатах, отороченных мехом. Одни причитали, другие твердили молитвы. Около них стоял Хаджи Рахим с поднятой рукой, В которой при ярком лунном свете блистала золотая Пайздза. Группа монгольских воинов стояла в нескольких шагах. При каждом их движении мусульмане принимались Кричать, а Хаджи Рахим поднимал выше золотую Пластинку. Пластинку. Бату Бату Хан Хан сказал сказал несколько несколько Слов слов стоявшему стоявшему рядом рядом толмачу. Толмачу Наступавшие монголы отшатнулись. Они пытались убежать, но из темноты выступили Непобедимые с обнаженными мечами и остановили их. Толмач обратился к монголам: "Пожравшие своего отца желтые дураки, Бродячие глупые собаки. Зачем вы здесь около порога Джихангира? Пожалейте свою красную жизнь толщиною в нитку." Монголы загалдели, перебивая друг друга. Мы поймали добычу, она наша, ее у нас отнимают. Это торгаши. Мы их зарубим, возьмем их золото и Серебро. Они были вместе с урусутами. А этот мусульманский колдун с длинной бородой поднял Над ними золотую пайджу священного воителя. Пока он держит пайджу, мы их не тронем. Когда он опустит руку, мы заколем торгашей и Разделим добычу. Бату Хан топнул ногой. Сейчас вы услышите мое решение. Вы, мусульмане, отвечайте, где ваша родина, Как ваши имена, кому у вас нужда? Говорите скорее. Купцы, стоявшие на коленях, склонились до земли. Один, с длинной черной бородой, выпрямился и сказал: "Мы люди разных стран, но мы одной веры. Сыны Мухаммеда. Мы купцы, приехали торговать в твоем войске. Наше золото и серебро послужит для общей пользы. Мы скупаем у воинов продаваемые ими вещи и сами Продаем сушеный виноград, фисташки, Имбирь, вино, хлеб и все, что нужно для твоих Великолепных храбрецов." Бату Хан указал на Хаджи Рахима. Вы знали раньше этого человека? Нет, мы его увидели впервые в тот Тот миг, Миг, когда когда он он поднял поднял над над Нами нами золотую золотую пластинку. Пластинку. Вы Вы обещали ему награду? Мы обещали и снова обещаем награду за наше спасение. Но он сказал, что дервиши имущества не имеют и Золото презирают. Хаджи Рахим прервал: Да, презирают золото, Кроме золотой пластинки с твоим именем. Бату Хан заговорил горячо и резко: Слушайте вы, купцы! Бату Хан проходит по разным странам и покоряет Народы. Кто мне не покорится, тот увидит смерть. Кто вносит беспорядок, как вы, указал он на Монголов, тому мои непобедимые ломают спину. Монголы упали в снег и завопили: Прости нас, великий Джихангир. Вы, купцы, пойдете к Субудай багатуру. Он проверит, кто из вас действительно купец. Каждый купец получит пасьдзу и будет ездить с моим Войском и свободно торговать. Кто же окажется лгуном, тому разобьют затылок и Бросят собакам. А вы, шатуны, бродяги, отошедшие от своего отряда, Вы из какого тумена? Из тумена великого кагана Гуюк хана. Я так и знал. Вы не цените того, Что находитесь в войсках будущего кагана и позорите Имя Гуюк хана. Субудай багатур, проверь, из каких отрядов эти Шатуны. Отрежь каждому правое ухо и с охраной отошли Их обратно в лагерь Гуюк хана. Монголы снова подняли вопли, прося милости. Бату Хан, не обращая на них более внимания, Взял за рукав Хаджи Рахима и повел его за Собой. В церкви у широко раскрытых царских врат Были разосланы ковры и шубы. На них, поджав ноги, сидел Бату Хан. Он рассеянно кивал головой, Вой, слушая, Слушая, что что рассказывал рассказывал сидящий Сидящий рядом рядом Хаджи Хаджи Рахим. Рахим. Дервиш был в русском нагольном полушубке и меховых Сапогах подарок Бату Хана. Священник в рясе, придерживая рукой серебряные Кресты на груди, тихо ходил по церкви и, Крестясь, прилеплял восковые свечи перед каждой Иконой. Это он делал по приказу монгольского владыки, Который ему заявил через толмача: "Я хочу выразить Почтение каждому урусутскому богу. Я не хочу, чтобы какой-нибудь урусутский бог на меня Сердился и мне вредил". Священник косился на Бату Хана, Который продолжал безмолвно сидеть. Хаджи Рахим ему говорил: "Я снова умоляю тебя, Отпусти меня. Я не хочу быть в этом море Крови. Зачем ты истребляешь столько народов, Которые хотят жить мирно и свободно?" "Пусть охраняют мечом свою свободу. Монголы сильнее всех. Вся Вселенная должна покориться потомкам моего деда Священного воителя". "Зачем я тебе? Отпусти меня". "Нет, ты будешь следовать за мной. Я слышу кругом одну лесть. Правду говорят мне только Субудай багатур, Юлдуз Хатун и ты. Мое желание иметь всегда человека, Который говорит правду. Конечно, ты должен говорить правду, только когда мы Вдвоем. Если ты начнешь меня осуждать при других, Я прикажу переломить тебе хребет, Чтобы другие меня боялись". "Кто говорит правду, умирает не от своей болезни". Бату Хан повернулся к священнику, Проходившему мягкими шагами по церкви. "Почему хорошо пахнет?" "Я кадил перед священными иконами". "Что такое кадил? Покажи". Священник Подсыпал подсыпал на на угли угли кадила Кадила ладана ладана и начал и начал кадить кадить Перед перед иконой. иконой. Бату Хан засопел. "Хи хи, это хорошо. Махай на меня". Священник испуганно перекрестился: "Господи, Прости мое прегрешение" и стал размахивать кадилом Перед Бату Ханом. "Чьи боги сильнее?" Продолжал Бату Хан "урусуцкие или монгольские?" "Бог один" "Неправда. Сколько у вас богов навешано по стенам? Богов много и добрых, и злых, а самый могучий Наш бог Сульде бог войны. Он даст нам победу, и все покорятся нашему мечу. Тогда монголы будут править всей Вселенной".