Батый, Чт. 29

Глава тринадцатая. Живой костер. С высокого берега Клязьмы Бату Хан внимательно Следил за штурмом города Владимира. Багровые отблески пожара переливались на золотой Сбруи его коня. Красными искрами вспыхивала золотая насечка Стального шлема. К главным воротам волна за волной подъезжали все Новые и новые татарские всадники. Они оставляли коней внизу, лезли вверх по примету И штурмовым лестницам. Наверху на каменной стене шел отчаянный бой. Владимирцы упорно отбивались. Татары схватывались с ними, старались спрыгнуть со Стены внутрь города. Русские ратники спешили на место погибших, Но бойцов становилось все меньше, А новые толпы татар непрерывным потоком с буйными Криками влезали на стены. Слева от Бату Хана на низком саврасом коне, Как неподвижный истукан, сидел широкоплечий Приземистый Субудай багатур. Он молча смотрел в сторону города, Откуда слышались грохот и протяжный вой. Справа от Бату Хана на толстоногом иноходце съежился Худой и сутулый темник Бурундай. Смотри, Джихангир, Бурундай повернул к Бату Хану Желтое безволосое лицо. Воины хана Гуюка подожгли город с двух концов. Лицо Субудая перекосилось. Воины Гуюк хана всегда опаздывают. Это не они, а сами урусуты подожгли свой город. Что же медлят непобедимые? Крикнул Бурундай. Не слушай Бурундая огрызнулся Чмызнулся Субудай Субудай багатур. багатур. Осажденные Осажденные Храбры храбры и и упрямы упрямы только только по По утрам. утрам. Надо выждать. В полдень сюда приплетутся дрожащие старики в Парчовых шубах и поднесут тебе на золотом блюде Ключи от города. Да, так всегда бывало и в Китае, И в Тангуте, и в Бухаре, и в Самарканде. Так будет и сегодня здесь. Но Бату Хан не хотел ждать. Он визжал и бесновался, его вороной жеребец Перебирал ногами, прыгал на месте и порывался Броситься вперед. Темник Бурундай скачи к воротам, Проверь, не улегся ли там спать китайский мастер Ли Тун По. Бурундай хлестнул плетью. Чалый иноходец стрелой унесся вперед. У ворот длинный тяжелый таран железным набалдашником С грохотом выскакивал из бревенчатого сруба на Полозьях и ударял в ворота. Полуголые пленные раскачивали таран под равномерный Счет: вдар сильнее, вдар еще. Монголы стегали плетьми пленных, Понуждая их бить сильней. Некоторые пленные отказались помогать врагам. Монголы их тут же зарубили. Сверху из бойниц и из окон церковки на Золотых Воротах на монголов швыряли кирпичи, Горящие головни и метали стрелы. Под ударами тарана дубовые створки ворот трещали и, Наконец, развалились. Татары с ликующим воем бросились вперед, Сбивая натиском коней встречных защитников. Узкая улица была загорожена бревнами, Телегами, санями, наваленными заборами. Владимирцы встречали татар ударами топоров и тяжелых Дубин. Защитники сидели Сидели на на крышах крышах Домов, домов, стреляли стреляли из из тугих тугих Луков, луков, швыряли швыряли сверху сверху тяжелые Тяжелые камни камни. Улицы все более загромождались трупами, Но ничто не могло удержать ворвавшихся разъяренных Кочевников. Они прыгали с коней, Сдирали одежды с мертвецов, грабили дома и лавки, Снова вскакивали в седла и пробивались дальше. Их маленькие крепкие кони, спотыкаясь, Карабкались на преграды, перебирались через бревна, Падали вместе с всадниками. Но керы упорно расчищали путь для следовавшего за Ними Бату Хана и его свиты. Джихангир ехал медленно. Вороной конь поводил ушами, храпел, Прыгал через еще двигавшихся раненых. Стоны, дикие вопли и торжествующие крики неслись со Всех сторон. Бату Хан остановился перед каменным собором на Главной площади, где толпились непобедимые. При его приближении воины прекращали грабеж и падали Лицом в снег. Бату Хан, не глядя на них, сохранял надменное Величие. Изредка хищная улыбка кривила его Неподвижное лицо. Он сказал Субудаю багатыру: "После Булгара и Рязани я беру уже третью столицу". Субудай прохрипел: "Да, к концу великого похода Монголов на твоем ожерелье будет девяносто девять Столиц". "Где же обещанные тобою старики с ключами?" Насмешливо спросил тонким голосом подъехавший Бурундай. "Если они не придут, тем хуже для них", Отвернулся Субудай. "Тем хуже для них", повторил Бату Хан. Я не стану слушать их просьбы о милости. Весь город будет вырезан. Сегодня Сегодня оскорбленная оскорбленная тень тень Хана хана Кюлькана Кюлькана напьется напьется Вдоволь урусундской крови. Высокий величественный собор, сложенный из белых Камней, казался неодолимой твердыней. Около его входных дверей суетились татары, Стараясь разбить топорами темные дубовые створцы, Украшенные тонкой резьбой. Из собора доносилось плавное, протяжное пение многих Голосов. "Что там поют? Где толмач?" спросил Джихангир. "Я здесь", откликнулся князь Глеб. Люди, укрывшиеся в соборе, сами поют себе панихиду, Чтобы легче было умирать. Нукеры притащили длинное бревно. Раскачивая его на руках, они стали равномерно Ударять в соборные двери и вскоре разломали их. Пение послышалось сильнее. В темном отверстии под входной аркой показались Искаженные ужасом женские лица в черных куколях с Нашитыми на лбу белыми крестами и в черных одеждах. Держа зажженные восковые свечи, Женщины протяжно пели: "Со святыми упокой". На возвышении посреди собора в черной ризе с золотой Митрой на главе стоял епископ Митрофан. Двумя руками он высоко подымал золотой крест, Благословлял им на четыре стороны и кричал звучным Голосом: "Кайтеся, братья и сестры! Настал день судный. Страха не имейте. Души убиенных в селеньях праведных упокоятся. Кайтеся!". Бледные, трепещущие женщины, Держась цепью ряд за рядом в страшной тесноте, Широко раскрывая рты, И кричали: кричали: "Спаси "Спаси нас, нас, Господи! Господи! Каемся". Каемся!". Другие Другие продолжали заунывно петь: "Со святыми упокой". Бату Хан въехал по ступеням на каменную паперть, Заглянул внутрь собора и бросил толпившимся Нукерам: "Уракх, смелые соколы, Перед вами белоснежные цапли и жирные утки. Хватайте их, добыча ваша". Монголы радостно закричали: "Уракх! Кху, кху, монголы!" Двери были слишком узки для толпы теснившихся Монголов, желавших проникнуть в собор. Монахи в длинных черных подрясниках встречали их Яростными ударами топоров, избивая напиравших Воинов. Куча изрубленных тел росла в дверях, Закрывая доступ к добыче. "Огня!", шепнул Джихангиру Субудай багатур. "Разведите костер!", крикнул Бату Хан. Нукеры выломали соседний забор и сложили на паперти Огромный костер. Высокое пламя закрыло темный вход. Огненные языки врывались внутрь собора, Лизали прочные каменные стены. Из верхних окон собора повалили клубы черного дыма. Сквозь дым и огонь из собора доносилось все то Же протяжное заунывное пение, прерываемое отчаянными Криками женщин. Все выше взвивалось пламя, все тише становилось Пение. Монголы ждали, пораженные упорством и Непримиримостью владимирских женщин. Последние крики затихли. Донесся одинокий жалобный плач и оборвался. Слышался только треск горевших досок. Монголы разметали костер и бросились Внутрь внутрь Собора. собора. Они Они вытаскивали вытаскивали полубесчувственных Полубесчувственных женщин женщин, волокли их на Площадь, вырывали из их рук детей швыряли в пылающие Кругом дома. Они срывали с женщин одежды, набрасывались на них, Насытившись, отрезали им груди, Вспарывали животы и спешили к своим коням. Нагрузив их узлами с добычей, монголы отъезжали в Поисках новой поживы. Бату Хан, сохраняя надменное величие, Ожидал на площади своей доли священной добычи. На разостланных женских шубах росли груды Разноцветных ожерелий, серебряных и золотых крестов, Запястий, колец и других дорогих украшений. Сюда же бросались парчовые поповские ризы, Боярские шубы, серебро с икон, Золотые священные чаши. Поверх всего красовалась золотая митра епископа Митрофана. Сюда же монголы приволокли потерявшую сознание Великую княгиню Агафью и положили ее у копыт Вороного коня. Бату Хан равнодушно смотрел, как воины сорвали с нее Шелковую одежду, головные жемчужные подвески, Красные чоботы с серебряными подковками, Складывая все в общую груду. "Хи хи. Кто хочет урусуцкую красавицу?" Спросил Бату Хан. "Уступаю, Конечно, темник Бурундай!" Закричали, смеясь монголы. "Бурундай любит больших женщин. Смотри, Бурундай, какая грудь! Это розовое вымя, как у самой добротной буйволицы." Бурундай подъехал к обнаженному беспомощному телу, Долго рассматривал его. Чалый конь, опустив Опустив голову, голову, фыркал Фыркал и и пятился. Пятился. Бурундай, Бурундай, кряхтя, Кряхтя, слез слез с коня коня. Несколько тысячников, сдерживая нетерпение, Почтительно теснились полукругом, Желая после Бурундая попробовать почетную добычу. Княгиня Агафья очнулась. Она не плакала, не кричала, стараясь прикрыть руками Свое обнаженное тело. Она вся съежилась от стыда и ужаса и остановившимися Глазами смотрела на приближающуюся к ней сухую Костлявую фигуру. Монголы притащили к Бату Хану могучего старика. Он был скручен арканами, но упрямо старался Вырваться. Джихангир, ты приказал показывать тебе смелых Вражеских богатыров, сказал подошедший сотник Арапша. Этот старик оставался последним в доме Урусутского бога. Он бился один против всех. Ни дым, ни огонь, ни три стрелы в боку Не свалили его. Берекеля сказал Бату Хан Канас Галиб расспроси Старика. Князь Глеб спросил пленного, Как его зовут, давно ли он служит в войске. Меня зовут Шибалко. Я тридцать лет простоял дозорным на городской стене У Золотых ворот. Я прощаю твою вину, сказал величественно Бату Хан. Я беру тебя к себе нукером. Шибалко Перевел князь Глеб великий царь татарский оказывает Тебе большую милость. Он прощает тебе, что ты по неразумию осмелился Биться против его царского величия. Он берет тебя к себе на службу, Стань на колени и земно благодари. Шибалко свирепо поводил налитыми кровью глазами, Широко раскрывал рот, рот, задыхался, задыхался. Три стрелы Три стрелы торчали торчали в его в Боку. его боку. "Ладно, послужу я ему верой и правдой. Дайте мне мою рогатину, я воткну ее в толстый Живот великого царя татарского и тебя, Отступника, зарублю". И, собрав последние силы, старик плюнул кровавой Пеной князю Глебу в глаза. "Желтоухая собака!" Завизжал Бату Хан, стегнув плетью по лицу Шибалки. Тот, не дрогнув, продолжал стоять. Четыре монгола крепко повисли на его руках. "Эй, нукер!" Прохрипел Субудай багатур. Ближайший нукер соскочил с коня, вытащил из ножен Кривую саблю и наискось вонзил ее по рукоять в Живот Шибалки. Кровь показалась на губах старика и ручейком потекла По седой бороде. "Придет день, будет свободной наша земля!" Крикнул Шибалка, медленно осел и упал лицом в снег.