Батый, Чт. 31

Глава третья. Аман. Полная яркая луна светила с беззвездного неба. Быстро набегали, мелькали облака, Словно зацепившись за луну, они закрывали ее на Мгновение и летели дальше. Ваула озабоченно покачал головой. "Скоро пурга будет", сказал он шагавшему рядом Бородатому стороннику. "Заметель подымается", отозвался тот. "Пурга нам на руку", сказал Зяга. "Татары поди в избы забились, нас и не заприметят". Облака закрывали луну, и лес тогда сразу окутывался Густой тенью и сумраком. Сторонники медленно продвигались вперед, Гуськом держась близко друг к другу. Передние шли на лыжах, пешие упорно шагали за ними, Проваливаясь по колено в глубокий снег. "Тесней, соколики, шагай дружнее". Пурга разыгралась внезапно. Лес вдали начал гудеть, завыли верхушки вековых Сосен и елей. Ветер проносился с пронзительным свистом, Подхватывал вороха рыхлого снега и засыпал им Сторонников. Вскоре отовсюду послышался непрерывный Гул, треск ломавшихся сучьев и грохот падающих Деревьев. "Не отставай!" Кричал Зяга. Идти становилось все труднее. Колючий снег обжигал лицо, ветер валил с ног, Захватывал дыхание. "Эй, соколики, не отставай!" Глухо доносились перекликающиеся голоса. Сторонники шли долго, упорно, пробиваясь сквозь Бурю, боясь отстать. Знали, что гибель ждет того, кто затеряется в лесу. Наконец Под конец передовой передовой Ваула Ваула Сказал: сказал: "Теперь "Теперь пойдем пойдем тише. Тише. Ярустово близко". Сквозь свист ветра донеслись злобные голоса собак. Они не тявкали привычным ночным лаем, А заливались яростно, не умолкая ни на мгновение, Хрипя и давясь, точно чуя врага. Сторонники остановились, прислушались и решили: "Татары на погосте. Подходи и сгрудись", передавали они друг другу. Сторонники собрались на опушке леса. Они настороженно всматривались сквозь волны Пролетавшего снега. В слабом свете луны, часто прятавшейся за облаками, Виднелись черными пятнами избы. В некоторых дымились трубы. Повеяло горелым салом и ржаным хлебом. Кое где в узких окошках чуть светились тусклые Огоньки. Прокуда ухватила Звягу за рукав. "Вон в той крайней избе Стоит ихний главный разбойник Баймурат". Звяга прислушался. "Да он и сейчас там шумит, еще не угомонился". Порывы ветра донесли всхлипывающий женский плач, Жалобные стоны и выкрики пьяных голосов. Звяга шепотом отдавал приказания. Сторонники внимательно слушали его, потом Разделились и стали медленно пробираться огородами. Небольшая группа пошла за Звягой, От которого не отставала Прокуда. Ваула повел остальных. Усталый Поспелка остался на опушке леса сторожить Татарского коня. Пурга стихла так же внезапно, как и началась. Сторонники подошли бесшумно к частоколу. Невдалеке прижался к Ко столбу столбу дремавший Дремавший дозорный. Дозорный. Звяга Звяга приблизился приблизился, И татарин упал, широко раскинув руки. К ограде были привязаны татарские кони. Рядом лежали в снегу голые истерзанные людские тела. "Господи, что же это?" Зашептались сторонники. "Идем", торопил Звяга, может, успеем еще кого Спасти. Сторонники отвязали коней, взобрались на них и Осторожно объехали погост. По пути им встречались полудикие монгольские и Уворованные русские кони. Они перехватывали их и продвигались дальше, Крепко сжимая в руках рогатины, топоры, Заостренные колья и дубины. Дойдя до околицы, трое спешились, Подползли к темневшему в стороне старому сараю и Подожгли его. Весело вспыхнула солома, красный язык лизнул крышу Сарая и потух. Потом загорелся снова и затрепетал в клубах черного Дыма, озаренного багровыми отблесками. "Вперед, рязанцы!" Закричали мужики со всех сторон, врываясь в избы. Им отвечал яростный визг татар. Они выбегали из теплых изб на мороз, Очумелые от неожиданности, с трудом приходя в себя От недавнего хмеля. Они метались в разные стороны, искали своих коней, Но коней не было, а из темноты на них Набрасывались неведомые люди, сбивали с ног и рубили Топорами. Татары убегали по задворкам. Сторонники догоняли их и приканчивали. В сараях сторонники нашли связанных русских пленных. Освобожденные, они вырывали из ограды колья и Бросались преследовать своих мучителей. Ваула одним ударом уложил хмельного дозорного, Сидевшего на крыльце поповского дома, и осторожно Вошел в горницу. На На столе столе еще еще видны видны были Были остатки остатки пира: пира, обглоданные Обглоданные кости, кости, корки корки, опрокинутые Чашки. Несколько пьяных татар валялось на полу. Старый полураздетый поп сидел в углу, Обняв колени руками, и повторял: "Господи, помилуй! Господи, помилуй! Не ведают бо, что творят". На горячей печке, прикрывшись поповской рясой, Храпел Баймурат. Рядом, вздрагивая обнаженным худеньким телом, Всхлипывая, стонала внучка старого попа. Связанного Баймурата сторонники притащили к Обледенелому колодцу с высоким журавлем. Он стоял, покачиваясь, еще не понимая, Что с ним случилось. Исподлобья свирепо посматривал на толпившихся перед Ним мужиков, поводил хмельными, Налитыми кровью глазами и твердил: "Аман! Аман!" "Какой тебе аман?", сказал Ваула, Тыча в лицо Баймурата медную серьгу с отрезанным Ухом. "Откуда эта серьга? Из твоей котомки. Что нашим девкам уши резал. Кто насильничал? Кто пленных голыми на мороз бросал? Ты, собачий сын. Кого казнить за это? Тебя, стервеца." Подбежала Прокуда, грозя кулаками: "Что они с Булаткой сделали? К журавлю на колодце привязали, холодной водой Обливали. Вон он еле живой." "Привязать разбойника к журавлю", Решил Ваула, "да прибить к столбу гвоздем за ухо. Пусть знает, как сладко было нашим девкам, Когда он им уши отрезал." Подъехал Звяга на татарском коне. "Что вы с этим супостатом возитесь? Кончайте его, да на коней! Татар на погосте уже не осталось." Спасенные из татарского плена окружили сторонников. Женщины и дети плакали от От радости радости и И просили просили хлеба. Хлеба. Сторонники Сторонники отдали отдали им им Награбленную награбленную татарами татарами добычу Добычу, брали себе лишь коней, Татарские кольчуги и оружие. Мужчины присоединились к сторонникам. Женщины решили пробраться с детьми лесами и Малоезжими дорогами к родным погостам. "Отдыха не будет!", крикнул Звяга. Нас еще мало, надо замести следы, пока татары не Хватились. Скорее вперед, рязанцы! "Я с бабами не пойду", твердо заявил Прокуда. Поеду с вами. Она помогла посадить в седло Булатку. Сзади него сел Поспелка. "Держи Булатку крепко", наказывала ему Прокуда. Она ловко взобралась на своего татарского коня и Поехала рядом. Светало. Тучи унеслись, Буря стихла, точно ее никогда и не было. Ярустово опустело. Повсюду валялись трупы убитых татар. Ни одной живой души не оставалось в погосте. Только собаки бродили безмолвными тенями между Покинутыми избами. Да чуя новую поживу, слетелась большая стая Крикливых ворон. Полукругом перед журавлем у колодца сидело несколько Собак. Они смотрели, облизываясь на привязанного к Столбу полураздетого Баймурата, Который еще ворочал злыми глазами и бормотал Костенеющим языком: "Аман, аман!". Глава четвертая. Слышь ты, Субудай-багатур давал последние распоряжения Сидевшим перед ним на корточках трем юрджи. Они внимательно смотрели в изборожденное морщинами и Шрамами лицо старого полководца, боясь упустить хотя Бы одно его слово. Важнее всего узнать, Где Где собираются собираются новые новые отряды Отряды Длиннобородых?". "Понимаем", шептали юрджи. "Пленные знают. Заставьте их говорить". "Заставим". Субудай застучал кулаком по колену. "Зачем ждете? Чего надо? Уходите!" "Внимание и повиновение", прошептали юрджи и Попятились к выходу. Субудай остался один. Он сидел, поджав ноги, на старой потрескавшейся Скамье в углу под образами. Скрипнула дверь. Вошла, топая чоботами, Опалениха, за ней Вишнянка. После того, как Опалениха спасла замерзшего сына Субудай-багатура, он всюду возил их с собой. Сбросив на лавку заячью шубейку, Опалениха засучила выше локтей расшитые рукава Холщовой паневы И сполоснула руки под глиняным рукомойником. Перекрестив квашню, стоявшую у жарко натопленной Печи, осторожно сняла наквашонник и сказала Вишнянке: "Тесто поднялось, месить пора". Субудай посматривал на Опалениху, На ее толстые белые руки, равномерно опускавшиеся в Тесто, на ее пышную грудь, перехваченную под мышками Красным передником, И выпячивал сморщенные губы. Он достал из-за пазухи медную чашку и застучал по Ней ножом. Вбежал старый безбородый нукер в запрошенной снегом Шубе. "Внимание и повиновение", хрипло Крикнул крикнул он. Он. "Принеси Принеси походные походные сумы сумы Краснопегого краснопегого коня". Коня, приказал Субудай. Нукер выбежал в сени, А Палениха приподняла тесто из квашни и со злобой Бросила его обратно. Она подошла к оставшейся полуоткрытой двери и Прихлопнула ее локтем. Дурень безбородый, ворчала она, Тепла не бережет. Вишнянка шепнула Опаленихе: Гляди, Как косоглазо на тебя смотрит, Словно проглотить хочет. Тошно мне от него, сердито отвечала Опалениха. Нукер вернулся, неся на плече кожаные переметные Сумы, и опустил их на земляной пол. Развяжи. Нукер распустил шнурки и сунул руки в Баксоны. Зачем? Зашипел Субудай. Что ты там оставил? Уходи! Нукер отшатнулся и бросился из избы. Субудай строго крикнул: Слышишь ты? Слышишь ты? Это он тебя зовет, Сказала Вишнянка. Опалениха, не торопясь, вытерла руки о передник и Подошла перевалистой походкой. Субудай повторил: Слышишь ты? Слышишь ты, Вишняк? Вишнянка подошла, робея. Субудай багатур показывал на раскрытые сумы и Старался объяснить: Давай, Мина, Давай. Женщины переглянулись. Вишнянка опустилась на колени и стала доставать Свертки. Опалениха развернула сарафан из шелковой Парчи, женские узорчатые рубашки, Красные туфли с острыми загнутыми кверху носками. Субудай показал Опаленихе, чтобы она надела сарафан. Слышь ты, скоро, повторял он нетерпеливо. Опалениха Опалениха пожала пожала плечами. Плечами. "Да Да ты ты лучше, лучше хан хан Немилостивый, немилостивый, не не меня, меня а Вишнянку наряди. Куда мне такое княжеское роскошество? Уга, маленьким не любим!" Субудай сердито затряс головой. "Ишь какой хитрый, сказала Опалениха, По нашему заговорил". Она отошла к печке, ловко накинула просторный Сарафан, оправила тяжелые складки, Вдела ноги в диковинные красные туфли. "Сюда, слышь ты, сюда!", шипел Субудай. Опалениха подошла. На скамье на куске зеленой замши лежали Украшения из сверкающих алмазов, Из переливающихся желтых, зеленых и красных, Как кровь, камней. Субудай перебрал их, взял ожерелье из больших Золотых монет, головную повязку из жемчужных нитей, Несколько золотых браслетов и протянул их Опаленихе. "Скоро, скоро", хрипло повторял он. Опалениха повела плечами, надела на шею тяжелое Ожерелье, надвинула низко на лоб жемчужную повязку с Длинными подвесками. Ее блестящие глаза лукаво посматривали из-под темных Бровей на свирепого полководца. Опалениха отошла в угол, горделиво приосанилась, Подбоченилась и особой задорной походкой, Как бывало в хороводе, Проплыла по горнице. Вишнянка зажимала рот рукой и давилась от смеха. "Вот корявый леший что надумал." Субудай хлопнул рукой по колену, Впивался выпученным глазом в Опалениху и нежно Твердил: "Кюрюльтю, кюрюльтю." Опалениха остановилась посреди комнаты. "Хватит, побаловались, пора лепешки печь", Сказала Сказала она она сурово сурово и и хотела Хотела скинуть скинуть сарафан. Сарафан. Субудай Субудай замахал замахал рукой: Рукой: "Уга! "Уга, нет тебе. Слышь ты, тебе". Он вдруг отвернулся, наклонился к окну и Прислушался. На улице раздались крики: "Урусуты, Урусуты!" И резкие удары в медные щиты. Лицо Субудая стало страшным. Он громко застучал ножом по медной чашке, Сгреб ожерелья, сунул их в баксона и, Не глядя на женщин, вышел, ковыляя из избы. Обняв испуганную Вишнянку, Опалениха прислушалась. Топот коней и крики монголов на улице быстро Удалялись и затихли. Опалениха выглянула за дверь: "Все куда-то ускакали. Скорее, Вишнянка, собирайся. Теперь или никогда". Быстрыми, уверенными движениями она сняла парчовую Одежду, свернула ее и бережно положила на скамейку Рядом с дорогими украшениями и красными туфлями. "Боязно", шептала Вишнянка, торопливо одеваясь. "Беда, если изловят нас. Косоглазый нас не обижал. Не надо нам его роскошества". Опалениха поправила свою пасконную паневу, Натянула заячью шубейку, вдела ноги в чоботы, Повязалась старым шерстяным платком. Вишнянка была уже готова. "Бежим! Даст Бог, к своим доберемся". Женщины осторожно вышли из избы и плотно прикрыли за Собою дверь. Около горячей печи громко вздыхала и пыхтела Забытая квашня. Глава пятая. В погоню за Батыем. Пронеслась по русской земле молва, будто на Безлюдных развалинах сожженной Рязани упавшие Колокола сгоревших Сгоревших церквей церквей сами Сами зазвонили, зазвонили. Передавая Передавали, что вечевой колокол вдруг Поднялся из пепелища, повис в воздухе и загудел, Сзывая рязанский народ на борьбу с татарами. Рассказывали, что во многих местах всколыхнулась Разгромленная Русь, что укрывавшиеся в лесах мужики Стали собираться в отряды сторонников, Что во главе их стал удалой князь Евпатий Коловрат, Лихой охотник, знающий все лесные тропы, Ходы и выходы. Что его отряд уже не раз нападал на мунгальские Разъезды и уничтожал целые отряды сильных Супостатов. Слыша такие разговоры, пахари, охотники, Много лет промышлявшие в лесах, все, У кого рука не ослабла и глаза не померкли, Стали поспешно привязывать потуженными к дрекольям Ножи и обломки кос, точить на черном камне копья И рогатины и, засунув топор за пояс, Направляться на перекрестки дорог разыскивать боевые Дружины Евпатия Медвежатника. Тем временем Евпатий Коловрат двинулся на север по Следам Батыевой рати. Примкнувших охочих людей Евпатий разбивал на десятки И сотни, назначал им атаманов и всем давал наказы, Как биться с хитрыми и находчивыми врагами, К каким прибегать уловкам, как не поддаваться на Татарские обманы. Едва ли треть ратников Евпатия была на конях, Но и пешцы не отставали от конников и быстрым Шагом или побежкой делали большие переходы. Евпатий торопился. Он расспрашивал встречных, куда пролегла кровавая Батыева тропа. Остановки в лесах делал он самые короткие. Нужно было все идти вперед, добывая корм коням И И хлеб хлеб ратникам, ратникам, торопясь торопясь Скорее скорее догнать догнать главного главного Врага врага и-царя Батыгу. На одной из остановок дозорные задержали двух Монахов, Засунув за кожаные пояса длинные полы черных Подрясников с лыковыми котомками за плечами. Оба монаха брели по тропинке на юг, В сторону Половецких степей. Один, высокий и тощий, как жердь, Шагал впереди, другой низкий и широкий, Жмуря красные слезящиеся глаза, Зацепил крюком посоха за ремень переднего и ковылял Боком, стараясь не отстать. Куда вас нелегкая несет? Спросил их Ваула. А почему на вас рясы обвисли точно с чужого Плеча? Красноглазый, теребя рыжую бородку, Выступил вперед, переломился в поясе и поклонился до Земли. Хочу речи вам о братии, Что бежим мы от бесчинствующих злодеев, Рекомых татарами, кои все земное искореняют Нещадно. Почему вы и рясы надели? Рясы эти исконно наши и обвисли на нас от Малойдения, пропищал бабьим голосом высокий монах. Люди и стали скупы, люди и стали немощны, Не чтут сана духовного. Чего только очи наши не видели, Продолжал красноглазый. И бессловесные скоты, и бесчувственные каменья от Того, что сейчас деется, могут повергнуться в плач и Стенания. Увы! Горе нам, увы! А куда же вы путь держите? Строго спросил Ваула. От смерти или за смертью? Да что ты непутевое речешь? В Киев мы идем, братие, в Киев златоглавый, Первопрестольный. Там, сказывают, монаси не Не голодают голодают и и Не не бегают, бегают, как как здесь, здесь, а А спасаются спасаются в в монастырских--монастырских Скитах в достодолжном почете. Потому народ там богобоязненный, Полный благочестия. А злые татары въе далеко, о них там и Слухом не слыхали. А вы топоры держать умеете? Или их за печку запрятали? Спросил Ваула. Отроду топора в руках не держали. Где нам мирским делом заниматься? Мы духовные стихи поем, заупокойные молитвы и Сладостные стихиры читаем. Видим мы, что вы из родной земли бежите, Когда она кровью заливается, когда мунгалы детей в Костры бросают, сказал грозно Звяга. У нас в отряде тоже есть монах отец Ратибор, Да еще человека четыре. Сбросили подрясники, натянули зипуны и взялись за Рогатины. А вы что? Ненужные вы дармоеды, ни пользы от вас нет, Ни толку. Отвечайте, не мешкай, Где вы видели татар? В земле Суздальской, о брате, там татары и мунгалы По всем погостам рассыпались. Жгут и насилуют христиан. И страху не имеют. А кого им бояться? Говорят князь Георгий Всеволодович Суздальский уехал Далеко в Белозерские леса большой полк собирать, А его дружинники и ратные люди заперлись по городам За крепкими стенами. Нам бы поесть чего. Ладно, садитесь к костру, может, Кто вас и покормит. Оба монаха, не снимая заплечных котомок, Подсели к костру, где на угольях кипел закоптелый Глиняный горшок. Чего варите? Аль не видишь? Свежую уху. Свежую? То-то радость, отче Аврамий! Да разве в такой чаще Ще рыба рыба водится? Водится? А А то то как как же, же, Ответил ответил Ваула. Ваула. У У нас нас тут Тут щука щука и... и белуга по лесу ходила. Леса пали, горы встали. Щучий хвост увяз. Поди ж ты какое чудо! Длинный монах заглянул в горшок. А что же рыбы в горшке не видно? Ну так что ж, из твоей котомки щучий хвост Торчит, горшка ждет. Давай-ка его сюда. Монах нехотя скинул котомку и, ворча, Вытащил мороженую щуку. Добрые люди на дорогу дали, путь-то нам до Киева Еще долгий. Кушайте, братья, только нас отпустите. Ваула взял рыбу, поскоблил за сапожным ножом чешую, Разрубил щуку на части и бросил в горшок. Мучной под палкой заправим, вот и ладно, Уха будет. Может, и соль у тебя есть? Есть полгорсти. Давай и соль. Мы давно без соли хлебаем. Длинный монах достал со вздохом из котомки тряпицу, Отсыпал из нее соль в горшок и опять бережно Спрятал тряпицу. Оба присели к горшку, держа деревянные ложки. Чего ты все вздыхаешь, отче? Спросил Звяга. Прилетел тень на Петров день, сел тень на пень И начал плакать. Волосы вянут, дубрава шумит. О чем плачешь? Хочешь на тот свет с солью Прийти? Да мы ничего, мы с охотой, Испугались монахи. Только окажите милость, как прикончим ушицу, Отпустите нас по добру, по здорову. Да нам что за корысть держать вас? Сказал Ваула. Только обуза одна. Оба монаха, забыв об ухе, спрятали ложки, Стали креститься, кланяться всем в пояс и быстро Зашагали по дороге на юг. Сторонники, посмеиваясь, Принялись принялись за за Еду, еду, когда когда между между елями елями снова Снова показался показался путник. Путник. Он Он вел в поводу коня. "Кого Бог несет?" Крикнул дозорный. "Гонец из Коломны". "Ты нам самый нужный человек. Пойдем к старшому". На поляне горели костры, в стороне стояли Привязанные кони. Возле костров сидели ратники. Один из них в коротком нагольном полушубке зашивал Дратвой разорванный сапог. Другой точил на камне топор. Третий рассказывал: "Налетел тут на витязя Алешку печенежский могучий Удалец по имени Редедя и хотел ударить его в Грудь, торчмя головой. А лихой Алешка Попович как схватит Редедью за Голову, как поднимет его над своим темечком, Да как шваркнет о землю. Тут у Редеди и дух вон". Рассказчик замолк. Все рассматривали подходившего. Он был еще очень молод, безусый, в кольчуге и Высоких булгарских сапогах. Конь его был строен и статен, но очень истощен. "Видно, дальний путь ты проехал, что конь твой так Замаялся?" спросил один из сидевших у костра. "Из Коломны еду гонцом к великому князю Георгию". "Что же ты таким кружным путем едешь?" Спросил ратник, чинивший сапог. "Всюду татарские разъезды. Поневоле пришлось петлять". "Что-то, сынок, лицо твое мне больно знакомо". "Да и я тебя помню", отвечал прибывший. "Не ты ли приезжал на Перунов бугор на медвежью Охоту? Отец мой Савелий Дикорос тебя по лесу водил". "Здоров буде, Ефатий Коловрат. Ужель Торопка? Каким же ты удалым витязем стал? Да что же ты стоишь? Миш, садись Садись к нам. к нам". Торопко Торопка привязал привязал коня коня к дереву К дереву и и опустился опустился на ворох на Еловых ветвей у костра. Он подробно рассказал об осаде Коломны, Владимира, о своем бегстве и стычке с монголами. Евпатий расспрашивал его, где сейчас стоят татарские Отряды, куда пролегает Батыева тропа. Торопко толково объяснил, что знал. Тогда Евпатий повернулся к сторонникам: "Сниматься со стоянки. Идем на север".