Проводник

Что мне расскажет спящий проводник, Пустые дребезжащие стаканы На столике купейном у окна, несущегося мимо, Станции, мелькнувшие в темноте, Мента, курящего в кулак заснеженной пустыни, Точнее, глубины, Где, как нетрезвый глупый ученик, Стыдливо вывернув карманы, мир наш пред Господом поник? Когда со мною встретится она, веселая, Без грима, проявятся ли строчки на листе бумаги, Что я комкал и таскал в башке своей, Как в мусорной корзине, поверив благородной Пантомиме, ее безмолвной красоте? Когда минуты станут длинными руками неотвратимой Смерти, чем время будем мерить мы? Во что сыграем с ветром, облаками, Одни среди зимы, среди зимы? Что мне расскажет родина моя с плывущими кусками на Экране любви замерзшей вьюгой февраля, В пустой и темной пропасти зрачка, Расширяющейся звездной пилораме, С водой технической, прокисшей в кране, В разбитом шприце тощего торчка, Что в туалете просыпается, зевая, И смотрит на поля, и смотрит на поля? Что мне расскажет нищая старуха на злом перроне с Полным узелком картошки сваренной, Назойливая муха, под хамством мокнущая, Как под кипятком, за поездом устало семенит глазами, Полными разлуки и труда, руками, Верными прощению и ласке. "Сынки, еда", чуть слышно говорит. Кому, сыночки, деточки, беда? Что мне расскажут эти города: многоэтажки, Склады, чьи-то норы, одушевленные граффити, Гаражи, бездомные кирпичные заборы? Унылая, неверная среда всех дней недели ловит Поезда, что до смерти ей надоели. Окраин грязных этого покоя никто не ценит. Верится с трудом, что столько поколений есть в крови Сего надоя. Но там, где третий, рядом еще двое, И свечкой теплятся церквушки и роддом. Куда они все едут? Куда они все едут? Куда они все едут? Что влечет нас в панорамах дальних, Что в этих городах суицидальных, Где каждый жест и чувство любят счет, Где все конечно, кроме пустяков, Что память особенно любима и хочется простить мне Сопляков, в пространство бросивших: Нет, не рабы мы, Нет, не рабы мы, Нет, нет, не рабы мы, Нет.