Москва

Я певец подворотен и обшарпанных улиц, Куполов и могильных оград. Это мой старый город, и его не коснулось Поругание новых варяг. Если б я был художник, я бы целыми днями Рисовал обветшалую Русь, Потому что потом она чужими огнями Запылает, а я не очнусь. Под газетным обрывком и бумажным стаканом я бреду По вечерней Москве. Третий Рим заливается огнем ресторанов и Гудит у меня в голове. И откуда-то взявшись рыжий пес бездомный стал Невольным попутчиком мне. У него на глазах застыли мутные слезы, У него выжжен крест на спине. Эй, ты, Русь покаянная, что ж Ты мучишь меня? Рвешь грудь рваною раною. На исходе дня, На исходе дня. И никак не пойму, почто обилие свободы мучит Кровь ощущением тоски, Будто приняли долгие и тяжкие роды, Но младенца уже не спасти. А Москва, отпустив грехи иудам и Каинам, Живет по закону волков. У господ все в порядке, а по нищим окраинам Запой у простых мужиков. Эй, ты, Русь покаянная, что ж Ты мучишь меня? Рвешь грудь рваною раною. На исходе дня, На исходе дня. Эй, ты, Русь покаянная, что ж Ты мучишь меня? Рвешь грудь рваною раною. На исходе дня, На исходе дня. Я певец подворотен и обшарпанных улиц, Куполов и могильных оград. Это наш старый город, и его не коснулось Поругание новых варяг. Я певец подворотен и обшарпанных улиц, Куполов и могильных оград. Это мой старый город, и его не коснулось Поругание новых варяг.