Fin de siecle — конец века

Век скоро кончится, но раньше кончусь я.         Это, боюсь, не вопрос чутья.         Скорее - влиянье небытия       на бытие. Охотника, так сказать, на дичь -         будь то сердечная мышца или кирпич.         Мы слышим, как свищет бич,       пытаясь припомнить отчества тех, кто нас любил,         барахтаясь в скользких руках лепил.         Мир больше не тот, что был       прежде, когда в нем царили страх, абажур, фокстрот,         кушетка и комбинация, соль острот.         Кто думал, что их сотрет,       как резинкой с бумаги усилья карандаша,         время? Никто, ни одна душа.         Однако время, шурша,       сделало именно это. Поди его упрекни.         Теперь повсюду антенны, подростки, пни         вместо деревьев. Ни       в кафе не встретить сподвижника, раздавленного судьбой,         ни в баре уставшего пробовать возвыситься над собой         ангела в голубой       юбке и кофточке. Всюду полно людей,         стоящих то плотной толпой, то в виде очередей;         тиран уже не злодей,       но посредственность. Также автомобиль         больше не роскошь, но способ выбить пыль         из улицы, где костыль       инвалида, поди, навсегда умолк;         и ребенок считает, что серый волк         страшней, чем пехотный полк.       И как-то тянет все чаще прикладывать носовой         к органу зрения, занятому листвой,         принимая на свой       счет возникающий в ней пробел,         глаголы в прошедшем времени, букву "л",         арию, что пропел       голос кукушки. Теперь он звучит грубей,         чем тот же Каварадосси - примерно как "хоть убей"         или "больше не пей" -       и рука выпускает пустой графин.         Однако в дверях не священник и не раввин,         но эра по кличке фин-       де-сьекль. Модно все черное: сорочка, чулки, белье.         Когда в результате вы все это с нее         стаскиваете, жилье       озаряется светом примерно в тридцать ватт,         но с уст вместо радостного "виват!"         срывается "виноват".       Новые времена! Печальные времена!         Вещи в витринах, носящие собственные имена,         делятся ими на       те, которыми вы в состоянии пользоваться, и те,         которые, по собственной темноте,         вы приравниваете к мечте       человечества - в сущности, от него         другого ждать не приходится - о нео-         душевленности холуя и о       вообще анонимности. Это, увы, итог         размножения, чей исток         не брюки и не Восток,       но электричество. Век на исходе. Бег         времени требует жертвы, развалины. Баальбек         его не устраивает; человек       тоже. Подай ему чувства, мысли, плюс         воспоминания. Таков аппетит и вкус         времени. Не тороплюсь,       но подаю. Я не трус; я готов быть предметом из         прошлого, если таков каприз         времени, сверху вниз       смотрящего - или через плечо -         на свою добычу, на то, что еще         шевелится и горячо       наощупь. Я готов, чтоб меня песком         занесло и чтоб на меня пешком         путешествующий глазком       объектива не посмотрел и не         исполнился сильных чувств. По мне,         движущееся вовне       время не стоит внимания. Движущееся назад         стоит, или стоит, как иной фасад,         смахивая то на сад,       то на партию в шахматы. Век был, в конце концов,         неплох. Разве что мертвецов         в избытке - но и жильцов,       исключая автора данных строк,         тоже хоть отбавляй, и впрок         впору, давая срок,       мариновать или сбивать их в сыр         в камерной версии черных дыр,         в космосе. Либо - самый мир       сфотографировать и размножить -- шесть         на девять, что исключает лесть -         чтоб им после не лезть       впопыхах друг на дружку, как штабель дров.         Под аккомпанемент авиакатастроф,         век кончается; Проф.       бубнит, тыча пальцем вверх, о слоях земной         атмосферы, что объясняет зной,         а не как из одной       точки попасть туда, где к составу туч         примешиваются наши "спаси", "не мучь",         "прости", вынуждая луч       разменивать его золото на серебро.         Но век, собирая свое добро,         расценивает как ретро       и это. На полюсе лает лайка и реет флаг.         На западе глядят на Восток в кулак,         видят забор, барак,       в котором царит оживление. Вспугнуты лесом рук,         птицы вспархивают и летят на юг,         где есть арык, урюк,       пальма, тюрбаны, и где-то звучит там-там.         Но, присматриваясь к чужим чертам,         ясно, что там и там       главное сходство между простым пятном         и, скажем, классическим полотном         в том, что вы их в одном       экземпляре не встретите. Природа, как бард вчера --         копирку, как мысль чела -         букву, как рой - пчела,       искренне ценит принцип массовости, тираж,         страшась исключительности, пропаж         энергии, лучший страж       каковой есть распущенность. Пространство заселено.         Трению времени о него вольно         усиливаться сколько влезет. Но       ваше веко смыкается. Только одни моря         невозмутимо синеют, издали говоря         то слово "заря", то - "зря".       И, услышавши это, хочется бросить рыть         землю, сесть на пароход и плыть,         и плыть - не с целью открыть       остров или растенье, прелесть иных широт,         новые организмы, но ровно наоборот;         главным образом - рот.