Ранним утром

Ты каждым ранним утром просыпаясь, В улыбке расплываешься, быть может. Эпитетом скажу я, дорогая, Ты на Марину Влади не похожа. И сам я не Высоцкий и не Ножкин, Блатному миру вовсе неизвестен. Ты мне сказала как-то: "Мой хороший, Твой голос необуздан, но прелестен". Я шел в горсад по вновь опавшим листьям, И осень монотонно моросила. Я пел тебе тогда блатные песни, Ты слушала и нехотя курила, Гитарам не давала вдохновенья. Я пел на все Отрадновские дачи, Но видно надоел тебе Калинин, И ты сбежала в поисках удачи. Я пережил тяжелые минуты, Я гулял твою подружку Лену. Я с ней разоткровенничал как будто, Но время подошло ее покинул. А Лена мне клялась по телефону, Что любит, что беременна и плачет. И где я взял себе такую моду Возить девчонок с Южного на дачу? Я моду игнорировал однажды. Откуда только женщины ни шлялись, С Вагонного, с Микалого неважно. Они в меня как дурочки влюблялись. От дочерью полковника, солдаткой, Прелестной Зимбамбулечкой, брюнеткой. Я словно был убит из автомата, Завскидки не прицелившись, на метках. Любовные ранения заживают, тем более в Калинине, В малине, Где баб раз десять больше, дорогая, Чем нас парней по всей родной России. Ты говорила все тебе противно, Калинин не пленяет детской страстью. Я мало пел тебе о жил интимно. Ну что ж, балдей, ведь ты не в моей Власти. Я ухожу, сменяй, жалея годы. Нет зла, но я в тебе разочарован. Когда-то ты была красивой, модной. Такой уже не будешь. Я растроган. Веселья, рестораны и мужчины, Попойки и армянские букеты, А утром неприглядные картины, А вечером банкеты и банкеты. Ты говоришь, что смерть твоя настанет Как минимум в грядущей пятилетке, И сердце твое биться перестанет, Как у пропевшей птицы в ржавой клетке. Но кто из нас последний улыбнется? Кому судьба подарит шарик синий? А сердце у тебя давно не бьется с тех Пор, как ты оставила Калинин.