Постаревший E

Когда я постарею, растворюсь, как дым из труб в Промзоне. Там же мне поставят анальный зонд, На лбу оставят отметину зог. Ношу сразу три пары трусов, ведь я двенадцатилетний Ветеран труда. Выдержу в свою сторону любой удар: Хоть с кулака, хоть с коленки в челюсть. Мы выделениями своими наелись. Какая прелесть! Поклон Велесу. Велосипед без сидушки признак почтальона из Пестоквашино. Это моя Рашка, почти такая же большая, Как твоя мамаша. В газетный киоск кинуть петарду, В мужикины кого-нибудь на лям. На случай безысходности с потолка свисает петля. Давай переводные наклейки на предплечье прилеплять. Ах да, ты же случайный, кстати, Выпал из гуча. По тебе тут никто не будет скучать. Нет тебе царства небесного. Твой базар без понта. Твоя бородка напоминает пушистую плесень и по виду и На вкус. Когда я буду старый, я ёбнусь наглухо. Не захочу вспоминать все, что было нажито. А тут у всех работа, дом, жирно покушаешь. Вздрачну под холодным душем, трепать чужие души, Чистить палочками уши, варить тихо плюши, Закинуть свою обмякшую тушу в постель плюшевую, Смотреть красивые фильмы топтать асфальт России. Давай сыграем в картишки, пока как огурцы не сгнили. Кинуть кого бы на лям? Такие мысли не покидают свой причал, Потому что идеи на борт не попадают. И я кричал, что все в своем же говне Умылись. И мы в обоссянной квартире непонятно на что Молились. Может, читать на траве Кастанеду и Ошо или Сидеть в чужом Porsche и быть слащавым Алешей? Тревожить тех, кому похуй, или тех, Кто не вышел рожей? Посадил бы тебя, как Санта на колени, Но позже. Чем дальше, тем аккуратнее и осторожней. Огни из окон горят, и голос в голове заморожен. Может, сидеть до седины у костра или сфоткаться у Ковра? Это не осень, это такая весна была. На эту жизнь нужно получать права. Судьба бывает неправа. И даже там, где мгла, я стряхну рукой ее, Как перхоть с плеча. Главное не руби с того же места. Горим, как свечи в этот вечер, и ваши головы, Как из теста, бля. Тени бегают по стенам, догорают в камине дрова. Под шорох винила он крутит не спеша свой блант. Уже по ходу до колен отросла борода. Не спеша потягивая чай сегодня я как никогда. Бодрости духа, ну да, в мои-то года. И где в итоге закончится путь, пока не угадал. Узнаю лишь тогда, когда над головой плита взойдет Белым камнем, как в небе яркая луна. А пока, а пока мне всего-то шестьдесят два. Затягиваю сочную пальму, палю на закат. Белыми волнами напевает Тихий океан, Светом разрезает глубину вдалеке маяк. Даже в полной тишине я здесь не один. Примерно в метрах двухстах намашет плавником Дельфин. Спроси меня, где это мы? Отвечу: "Слушай, та я располагаюсь легализовано, Калифорния." Когда я постарею, внуки меня привяжут к батарее, Заклеят рот клеем, чтобы не слышать маразма, Что я мелю. Все престарелые из моего поколения будут Двигаться на трэпе, танцевать локтями в кепках Gucci. И это еще в лучшем случае. В худшем на моем районе останутся одни чурки. Они будут подогревать меня мелочью в переходе у Гринвича. За мои песни печальные я останусь в Подвале, и ты ко мне подваливай. Здесь не пьют пиво с рыбой вяленой, А разводят спирт с соком с сандалем. Не снимай обувь, проходи в сандалях. Я тут наваливаю погромче гнойного и растворяюсь в Бермудском треугольнике старости вместе с клоуном Красти. И лишь оставлю в тени милые кости. Я, как гость непрошеный с тростью, Тащусь по дороге, уходя под землю насквозь серой Осенью с белой проседью на висках и куском в Кармане. Это и будет тот единственный камень, Который в реку канет со мной за плечами, Забрав всю печаль и отчаяние. Я отчалил в прошлое, вызвав неотложку, Чтоб увидеть тени зданий заброшенных и просить Прощения божьего там, где душа была прожана, Там, где жизнь была прожита, но проводить меня Некому, видимо, некогда. Да и никогда такого не было.