Глава 8

Глава восьмая. И снова киль. Или как призрак Ленинграда научил меня не бояться Пустых бутылок. После того, как бар "Адмиралтейский час" канул в Лету, а капитан Степан списался на берег то ли Из-за давления сверху, то ли из-за той самой женщины С глазами-проливами, Я остался на Прогрессе один, Словно матрос на покинутом корабле-призраке. Штурвал в руках, но неведомо куда плыть. Именно в такую ночь, когда ветер выл, Как голодный волк, а волны бились о борт с Тоской самоубийцы, я и встретил его Призрак Ленинграда. Не тот легендарный корабль, А нечто иное. Силуэт в тумане, от которого пахло дешевым Портвейном и бензопилами. Я стоял на вахте, Курил, смотрел в ночь. Вдруг из тумана проступили огни. Не навигационные, а словно от гирлянды на елке. Потом послышалась музыка, узнаваемая с первых Аккордов, пьяная, веселая, с хрипом медной души. Это же Ленинград! Тот самый из моей прошлой жизни. Я не испугался. Почему-то было скорее любопытно. Призрак приблизился, и я увидел: На палубе ни души, Только пустые бутылки катятся от борта к борту под Звуки Экспоната, а у штурвала тень в тельняшке и С гармонью. А она обернулась. Это был я, только лет на десять моложе, С безумными глазами и улыбкой до ушей. "Что, браток, подзабыл, как по-настоящему гулять?" Сказал призрак моим же голосом, но с хрипотцой. "Сидишь тут, как монах на посту, А море требует песен и безумия". Я молчал, А он заиграл на гармони ту самую мою "Цыганочку", Но в два раза быстрее, и запел: "А жизнь Она, браток, как роум. Ее не пей до дна, А то останешься ни с чем. Одна беда, одна". Потом рассмеялся и швырнул в меня пустой бутылкой. Та пролетела сквозь меня или мне показалось, И, звеня, покатилась по палубе, разбившись у моих Ног. "Видал, ухмыльнулся призрак, пустое всегда ищет, Кого бы ударить. Не дай себе опустеть". И растаял в тумане Так же внезапно, как и появился. Музыка стихла. Остался только я, осколки стекла под ногами и Щемящая тишина. В ту ночь я не сомкнул глаз. Я понял, что призрак был прав. Я так боялся снова утонуть в прошлом, что забыл: Корабль не для того, чтобы стоять в гавани. Он должен плыть, Даже если в трюме больше нет картошки, А в рюкзаке только полбутылки надежды. С тех пор я снова начал играть. Сначала тихо, для себя, потом для чаек и волн. А однажды спел "Владивосток 2000" на полную глотку, И вахтенный матрос испугался, что я сошел с ума. Может быть, и сошел, но теперь мне это нравится. Как говорил капитан Степан: "Сумасшествие это не Диагноз, а состояние души. Как похмелье, проходит к обеду, Если запить рассолом". А призрак Ленинграда я больше не видел. Иногда только слышу в шуме ветра отголоски той самой Музыки. Или это просто гармонь плачет по ночам? Неважно. Главное не дать ей замолчать.