Сообщество друзей, оставленных судьбой

В широких шляпах, В длинных пиджаках, С тетрадями своих стихотворений Давным-давно рассыпались вы в прах, Как ветки облетевшие сирени. Вы в той стране, Где нет готовых форм, Где все разъято, смешано, разбито, Где вместо неба лишь могильный холм и неподвижна Лунная орбита. Там на ином невнятном языке Поет сюнглит беззвучных насекомых. Там с маленьким фонариком в руке Жук-человек приветствует знакомых. Спокойно ль вам, товарищи мои? Легко ли вам? И все ли вы забыли? Теперь вам, братья, корни, муравьи, Травинки, вздохи, столбики из пыли. Теперь вам, сестры, цветики гвоздик, Соски сирени, щепочки, цыплята. И уж не в силах вспомнить ваш язык, Там, наверху, оставленный в отравлен. Ему еще не место в тех краях, где вы Ищете легкие, как тень, В широких шляпах, В длинных пиджаках, С тетрадями своих стихотворений. Пацаны хотели писать стихи, прозу и пьесы, Не особо заботясь о вопросах пользы или морали. Рассуждать о вещах, никому кроме них не интересных. За это их, естественно, расстреляли. Выслали из столиц в наили по лагерям, Разлучили с семьями, повыгоняли с работ. А на каждом допросе каждый из пацанов повторял, Что они не готовили государственный переворот. Им вообще все равно, какой государственный строй, Лишь бы писать стихи, пьесы и прозу. Литература не обязательно должна быть такой, Чтоб приносить государству пользу. И они умирали от голода или побоев, Молчали до конца жизни, зализывая раны. Игнорировать государство нельзя, дело такое. Это очень склочная и обидчивая дама. Вот он с горбами в клетке, к подбородку колени Прижаты. И врач говорит, ну-с, проверим еще раз год Рождения девятьсот пятый. Все верно, гражданин Ивачев? Ну что ж вы молчите? Но он не движется, Он заключен в тело сыром граните. Только глаза на лице исчезающие, будто два голубых Пламени. Врач уходит и оставляет его за двери Металлической ставней. А ветер сневы в трубах будит и бродит за Стенами близко. Вдруг шорох, и в двери щель влетает С баландою миска. И Ивачев сползает с койки, Куда когда-то ложился Дандан. Со стены шевелясь спокойно, смотрит усач-таракан. Тараканище, он добровольный узник, и в глазах его Насекомых. Человек по бетону ползет за едой, Грязный, худой, сломанный. Все поэты с рождения прокляты временем, Местом, судьбой. И вот Ивачев в камере мокрой Встречает блокадный сорок второй. Новогодняя ночь синяя над крестами зажглась искрами. И железная миска упала из рук и зазвучала выстрелом. Ранним утром двадцатого июля в тридцать седьмом на Мостовую солнца лучи падали иглами дарца. В компании двух людей покинул большой дом Николай Лейников и встретил Антона Шварца. Куда так рано, Коля? Вообще как дела? Потом увидел тех двоих и сразу Все понял. Ранним утром Шпалерная мирно спала, а Лейников улыбнулся. Жизнь прекрасна, Тоня. Руки за спину. Он залез в фургон. Солнце жарило, Но холодно было, как в склепе. Николай Лейников покинул большой дом, А в фургон залезал Макар Свирепый. Спокойно товарищи мои? все ли вы забыли? Теперь братья, корни, муравьи, Травинки, вздохи, соски сирени, щепочки, цыплята.