Впаяли в срок

Мне десять лет тогда впаяли в срок, И жизнь моя в конверт была сложена. Сначала суд, потом холодный блок, Потом дорога, что ветрами стёржена. И вот она, та самая зима, Где сталь скрипит, где люди ходят строем, Где зона, как закрытая тюрьма, Свой хлеб делила с горем и с конвоем. Я столыпинском вагоне дни считал, До кости мёрз, до дрожи, до беспамятства. Ни писем, ни еды один металл, да мат конвоя, Да чужая яростность. И каждый вдох был будто через лёд, И каждый стук колёс как приговор мне. А впереди был лагерь, чёрный вход, Где жизнь не обещала ничего, кроме боли. А жизнь на зоне это не кино, Не байка, не роман и не бравада. Там холод, голод, грязь и всё одно: Работа, срок и в сердце тёмная ограда. Там зек и вор, политик и братва, И каждый тянет свой кусок от кары. Но если душу не забрал этап, То значит, ты ещё не стал развалой. Там были воры, жёсткие, свои, С понятиями, с колючим разговором. И политические через дни Жгли молча, не вступая в общие хоры. У каждого свой крест, своя судьба, Своя вина чужая или личная. А зона всех равняла под себя, Под серый день, под норму безразличную. Работа как проклятие с утра До ночи спину гнёшь, не подымаясь. И в каждой жиле ледяная тьма, И силы тают, медленно ломаясь. Пилой, лопатой, топором, киркой Ломали рму и спины позвоночник. И каждый день, как будто неживой, Становился длинней, чем месяц ночи. Хлеб был тяжёл, как камень на зубах, Баланда будто тень от поминанья. А голод жил в простуженных кишках, Как вечный спутник лагерного знанья. И если б мне характер не запас той злой, Упрямой внутренней ограды, Тот человек бы в этой яме спас не душу Только тень от тела рядом. А жизнь на зоне это не кино, Не байка, не роман и не бравада. Там холод, голод, грязь и всё одно: Работа, срок и в сердце тёмная Ограда. Там зек и вор, политик и братва, И каждый тянет свой кусок от кары. Но если душу не забрал этап, То значит, ты ещё не стал развалой. Я здоровье там оставил без следа. По кускам его растащила зона. То ли в стужу, то ли в вечные года Оно ушло Без паспорта, без зова. Колени, лёгкие, спинах глаза Всё стало хуже, чем тогда, при сроке. И только память, как слепая зла, Меня тянула к этим мёртвым строкам. А рядом были те, кто воровал В них хлеб, а право жить по-собственному. И были те, кто с книжкою молчал, Кто верил в правду, но сидел в холодном. И я смотрел на этот общий ад И понимал без лишнего слова: Здесь каждый Человек.