А душа орёт

На-на-на, на-на. На-на-на, на-на-на-на. Жую свой срок, как сухарь пересохший, Что намертво в горле застрял, падла, Комком. И каждый рассвет здесь такой же заглохший, Как будто ведут на последний прогон. По шконке ворочаюсь, сна ни хрена нет, А мысли, как заточки, режут внутри. И сам себе тихо шепчу до рассвета: "Ты только, братуха, с ума не сгори". Выйду ли целым? Не телом, так ладно. Тело железка, его починить. Страшно, чтоб душу не сделали ватной, Страшно себя по дороге пробить. А душа орёт: "Да хорош уже, Боже! Сколько можно тащить этот крест?" За решёткой года друг на друга Похожи, будто чёрный затёртый до дыр Переезд. Здесь каждый второй улыбается криво, А в сердце тоска и пожизненный дым. Кого-то сломала кривая нажива, Кого-то предательство близких, Родных. И вроде мужик, и не плачешь годами, И взглядом бетон прожигаешь насквозь, Но ночью накроет такими волнами, Что хоть волком вой, хоть башкою о гвоздь. Я много грехов за собой не отрицаю, За многое сам перед небом в долгу, Но только одно я, братва, понимаю: Без веры здесь сдохнешь на первом кругу. А душа орёт: "Да хорош уже, Боже! Сколько можно тащить этот крест?" За решёткой года друг на друга похожи, Будто чёрный затёртый до дыр переезд. А когда отворят эти ржавые двери, Я вдохну этот мир полной грудью до слёз. Потому что свобода не в сроке и мере, Она там, где душа не легла под откос. И пока колокольня вдали не умолкла, Пока память жива и не выцвел мой след, Я останусь собой, пусть потрёпанным волком, Но живым И не сломанным, нет. А душа орёт: "Да хорош уже, Боже! Сколько можно тащить этот крест?" За решёткой года друг на друга похожи, Будто чёрный затёртый до дыр переезд.