Я последний свидетель

Ммм. Зана-на-на. Я-на-на-но. Ммм. Заросла полынь у старой платформы, Рельсы в тишине заржавели давно. Здесь когда-то жизнь гудела, как волны, А теперь лишь ветер стучится в окно. Я дежурил тут и в жару, и в метели, Провожал составы в далекий рассвет. Только те, кто клялся вернуться, Не сели в этот поезд памяти через сто лет. Я последний свидетель забытой станции, Где смеялись люди под стук колес. Все ушли по своим городам и дистанциям, А я здесь остался среди старых берез. Я последний свидетель чужих ожиданий, Чьих-то писем, надежд и дорожных тревог. И храню не беду, не вину, не преданье, Только память о тех, кого время сберечь не смогло. Помню женщину в синем потертом платочке. Каждый вечер встречала военный экспресс. Он не вышел тогда ни на этой, ни в Прочих, но она все смотрела на тающий лес. Помню парня с гармошкой и шумной артелью. Он мечтал покорить незнакомый Восток. Через год мне прислали конверт с канителью. Не вернулся, и все. Только несколько строк. Я последний свидетель забытой станции, Где смеялись люди под стук колес. Все ушли по своим городам и дистанциям, А я здесь остался среди старых берез. Я последний свидетель чужих ожиданий, Чьих-то писем, надежд и дорожных тревог. И храню не беду, не вину, не преданье, Только память о тех, кого время сберечь не смогло. Говорят мне: "Старик, все давно отшумело. Разобрали пути и закрыли вокзал". Только сердце не верит, что все улетело, Если я эти голоса не предал. И когда над путями опустится вечер, Я фонарь, как и прежде, зажгу у окна. Может, чей-то забытый запоздалый диспетчер сквозь Туманы услышит: "Станция жива". Я последний свидетель Негромких дел и не тюремных дорог, А простой человеческой жизни, которую время Почти унесло.