Мой век

Я выхожу на бит, пока вокруг гудит бетон. Мой город не прощает слабых, ставит всё на кон. Но среди сотен фальшивых масок и кривых зеркал я Слово бил о правду, чтобы искры высекал. Меня ломали в ветру, проверяли на излом. Я шёл вперёд упрямо, не смирившись со злом. Каждый куплет как вспышка посреди глухой ночи. Если во мне есть пламя, значит, сердце не молчит. И долго буду тем любезен я народу, Что светлой лирой добрый импульс пробуждал, Что в мой жестокий век восславил я свободу и Милость падшим громко с улиц призывал. Здесь каждый занят гонкой за чужим пустым рублём, Но я остался верен тем, с кем шли через Подъём. Пока другие сыплют ядом в душной темноте, Я поднимал упавших, руку подавая тем, Кто оступился в спешке на холодном вираже. Мой рэп звучит набатом прямо на шестом этаже. Тяжёлый бас качает этот каменный район. Я написал манифест, и в памяти остался он. И долго буду тем любезен я народу, Что светлой лирой добрый импульс пробуждал, Что в мой жестокий век восславил я свободу и Милость падшим громко с улиц призывал. И милость к падшим громко с улиц призывал. Пусть время смоет пыль с афиш и треки отзвучат, Но не заставит страх меня забиться и молчать. Я видел дно колодца, видел золото вершин, Но человеком был средь этих бешеных машин. Пусть пролетают годы через шумный автобан, Мой текст ложится честно прямо на экраны ран. Я жил не ради цифр, я горел на полный Газ, и эта рифма бьёт в упор в тебя Прямо сейчас. Свобода дышит в лёгких, разгоняя в жилах кровь. Сквозь темноту эпохи пробивается любовь. Я не свернул назад, когда трещали берега. Мой голос режет мглу, сметая временно бега. И долго буду тем любезен я народу, Что светлой лирой добрый импульс пробуждал, Что в мой жестокий век восславил я свободу и Милость падшим громко с улиц призывал. Вославил я свободу. Слышишь этот бит ночи? Милость падшим. Сердце не молчи.