На сирийской стали

Литвинов, Иран. А ты с кем ещё? Хороший мальчик. Я на пяти. Михаил Николаевич. Подожди, у тебя тошнит или нет? Да мне плохо. А, Злой был. На сирийской стали от солнца блики. Среди вас междуусобиц созреет конфликт. Загружились в этом танце петухи фрики. Мы хотели что-то молвить, но не могли. Догорает шелуха в кирпичном камине. Этот воздух раскаленный нам не вдохнуть. Снова потерялись в множестве этих линий. Нам бы надо отыскать среди них одну. А иголка мне на коже рисует распятие. Синим цветом нарисует она его кровь. Да ослабит пусть узду небесный каратель. У чахоточных эта придет на покров. Ветер пылью набивает оконные щели, И в полях этих завядшая тлеет полынь, А потрепанную душу обида щемит, И под чей-то грубый голос мы сложим стволы. Смех пусть замолкнет, и станет легче. Грех что-то молвить, задуем свечи. Вновь вижу лица сорвали маски. Кровь будет литься пурпурно-красным. Смех пусть замолкнет, и станет легче. Грех что-то молвить, задуем свечи. Вновь вижу лица сорвали маски. Кровь будет литься пурпурно-красным. От сирийской стали остаются порезы, Крови дать бы застыть, глубоко вздохнуть. Суеверие лезвиями душу порезали. Тут судьбу не получится никак обмануть. Кого с детства учили не молить о прощении, Но умели вопреки своим желаниям прощать. Это Господом забытое вчера поколение. Тут заканчивался мир, не успевший начать. Потухали в глазах перламутра краски, Наполняла обида и холодная злость. Не рассказывайте мир, мир не так прекрасен. Всегда кто-то не спит, чтобы остальным спалось. Как кит, спокойствие или усталость уже не кипит та Молодая кровь. Если только без обид, может, это старость. Закрывали челюсть, поставляли бровь. Смех пусть замолкнет, и станет легче. Грех что-то молвить, задуем свечи. Вновь вижу лица сорвали маски. Кровь будет литься пурпурно-красным. Смех пусть замолкнет, и станет легче. Грех что-то молвить, задуем свечи. Вновь вижу лица сорвали маски. Кровь будет литься пурпурно-красным.