Элегия на восхождение пыли

В качестве эпиграфа такая строка: ...восходит медленно, течет однообразно. Пока, одетый глубиной оцепененья, невинный корень угли пьет зимы (как серафимы жрут прочь вырванный язык, стуча оконными крылами), и столь пленительны цветут - не облаков - системы сумрачные летоисчислений. Весы весны бестенны, как секира мозга, и кровь раскрыта скрытым превращеньям как бы взошедшего к зениту вещества, откуда вспять, к надиру чистой речи, что в сны рождения уводит без конца и созерцает самое себя в коре вещей нерасточимых. Да будет так: в скольжении стрижа. В мгновеньи ящерицы, прянувшей из тени, - разрыв как вдох тогда, не знающей греха, двоенья нить пряма, в единство уводима; разрыв как выдох или различенье, чьи своры означающих, дрожа, в неосязаемом и хищном рвеньи узоры исключений сухо ткут. Пока все равенство не тронуто громами, червями молний, раздирающими ткани на рыбьи пряди жажды, камеди и гари у дельты севера дотла прозрачных рек, озер запавшие, дичающие чаши извечным сочетаньем капиллярной влаги срастили, похищая, знаки дня и дна, сосну повергнув в пристальность песка и паутиною подобий связав бездонный ветра свод с ресничной колкою войною в труде скалистом животворной ночи, морские травы чьи издревле проницают слои богов, изустные, в смещении стихий, а также бирюзу между огнем и домом, что наваждением восторга вновь томим. Весны истории... История весны - куда как дар сей бестолков и скуден, и несмотря на то величием сравним подчас с могучей статью раскаленной пыли, с блистающей, язвящей чешуей в зеркальных брызгах воскресенья (признанье следует: элегии... закон... ), или со смыслом, пренебрегшим мыслью, - в лавине шелеста и жадных величин, простертых сетью инея, числом неодолимый, он веществу конец догадкою окна, в котором пьяные от зноя облака стоят в предвосхищеньи темных ливней. В теченьи шелеста, в скольжении стрижа. ""Я не ищу пощады"". - Теплится едва по краю наслаждения строкою, сшивающий не это и не то. Пусть будет ночь следа, прозрачна как слюда, опущенная в ночь. Пусть будет ночь залива, как холст, что равновесием расшит - слюною шелка с коконов умерших, но тождества весны! Сны языка огромны. И пыль, по ним скитаясь вне имен, восходит медленно простым развоплощеньем, Неуловима и бессонна, как ""другой"", В словесном теле чьем ""я"" западней застыло.