Случай в Сибири

Когда пою, когда дышу, любви меняю кольца. Я на груди своей ношу три звонких колокольца. Они ведут меня вперед и ведают дорожку. Сработал их под Новый год знакомый мастер Прошка. Пока влюблен, пока пою и пачкаю бумагу, Я слышу звон на том стою, а там, Глядишь, лягу. Бог даст, на том и лягу. К чему клоню? Да так, пустяк. Вошел и вышел случай. Я был в Сибири, был в гостях в одной Веселой куче. Какие люди там живут! Как хорошо мне с ними! А он... Не помню, как зовут. Я был не с ним, с другими. А он мне: "Пей!" И жёг вином. "Кури!" И мы курили. Потом на языке одном о разном говорили. Потом на языке родном о разном говорили. И он сказал: "Держу пари, похожи наши лица. Но все же, что ни говори, я здесь, А ты в столице". Он говорил, трещал по шву: "Вот скучно жить в Сибири! Вот в Ленинград или в Москву". Он показал на большинство, и что он, И в этом мире. А здесь чего? Здесь только пьют, нищий для них Бессребренник. Здесь даже бабы не даются. Сплошной духовный неуют. Коты как кошки серы, и нет седла, Один хомут. Поговорить-то не с кем. Ты зря приехал. Не поймут. Не то что там, на Невском. Ну как тут станешь знаменит? Мечтал он сквозь отрыжку. Да что там у тебя звенит? Какая мелочишка. Пока я это все терпел и не спускал ни Слова, он взял гитару и запел. Пел за гребень и горло. Мне было жаль себя, Сибирь, гитару и Бориса. Тем более что на Оби мороз всегда за тридцать. Потом окоенчил и сказал, что снег считает пылью. Я встал и песне подвязал оборванные крылья. И спел свою, сказав себе: "Держись", играя кулаками. А он сосал из меня жизнь глазами-слизняками. Хвалил он. Лодко врезал ты по ихней красной пятере. И начал скручивать болты про то, что я предатель. Я сел белее, чем снега. Я сразу онемел, как мел. Мне было стыдно, что я пел за то, что Он так понял, что смог дорисовать рога, Что смог дорисовать рога он на моей иконе. Как трудно нам, тебе и мне, ведь шептал, Жить в такой стране и при социализме. Он истину топил в камне, за клизмой ставил клизму, Тяжелым запахом дыша. Меня преследовала твоя вша, чужая тыловая вша. Стучала в сердце, звон в ушах. Да что там у тебя звенит? И я сказал: "Душа звенит, обычная душа". Ну ты даешь. Ну ты даешь. Чем ей звенеть? Ну даешь. Ведь там одна утроба. И кто угодно сам звенеть начнет. И я сказал: "Попробуй, ты не стесняйся, Оглянись. Так твоё наше дело. Проснись да хорошо встряхнись. Да так, чтоб зазвенело. Зачем живешь?" Несладко жить, и колбаса плохая. Разве ж можно не любить? Но ты тут баб не любишь, когда она такая. Да разве ж можно хаять? Не говорил ему: "Застрой", ведь сам я не в Стране. Застрой, не строй, ты только строй. А не умеешь строить пой. А не поешь, тогда и не плюй. Я не герой, ты не слепой. Возьми страну свою. Я первый раз сказал о том, мне было нелегко, Но я варил открытым ртом родное молоко. И я припал к ее груди, грыз зубами кольца, Была дорожка впереди. Звенели колокольца, пока пою, пока дышу, Дышу и душу не душу. В себе я многое глушу, чем мне смыть плевка? Но этого не выношу. И не стираю, и ношу, и у любви своей Прошу хоть каплю молока, и у любви своей прошу Хоть каплю молока.