Фистихерия

Поэзия на лестничной площадке, в лохмотьях снега, В куче облаков, в запутанных ветвях, В разбитом небе, в движении и полной тишине. Во всем, что вижу этой зимней ночью В твоих воспоминаниях, во сне, Который никому давно не снится, Но бродит одиноко у реки и бредит о великой Красоте. Поэзия сегодня в желтом свете фонарная, Тоскливая, в дыму от сигареты, В кисло-горьком тоне, в предчувствии мелодии, Без рифм, без смысла и истории, Без темы, без тени и сомнения, Что она кому-нибудь когда-то пригодится и не нужна, Как никогда сегодня. Поэтому я брежу и с ума схожу, Не находя ни в рифмах, ни в зеркале ответа. Напишу в чужой тетради на полях. Сражение проиграно, но продолжаю бой с самим собой, И мой противник страшен. Поэзия сегодня в желтом свете, в деталях, В мелочах давно забытых, в случайностях, Нелепостях, во всем, что стало вдруг ненужным в этом Веке. Как трудно говорить в размер и честно, Без мата, без ножа, в пустом театре, С набитым ртом, без голоса извне, Не по бумажке, мимо нот, без сердца. Как хочется перекричать толпу, Перевернуть страницы лет на двадцать назад и Вывернуть эпоху. Поэтому вон, выходи на площадь один под небо ночью И молчи. Пускай оглохнут звезды, Вздрогнут камни. Послушай, Время дышит тишиной и отвечает на твои вопросы. Послушай, "мы" не существует, "мы" не Отбрасывает тень. Послушай, это очень просто услышать. Слушай и молчи. Тебя попросят вывернуть карманы, отдать все, Что имеешь за душой, с процентами по самой высшей Ставке. А у тебя ни сна, ни вдохновения. Ты ничему не научился в жизни и после смерти Так же одинок, как до рождения этой строчки. Площадь, Молчание, Звенящая тоска И слабый трепет Желтого сияния. В метро, в трамвай, в толпу и проходным на Невский. Прости, ты Достоевского не видел? А Хармса? Ювачева. Он в трубу не вылетал? Остался? Выходите. Вот это Петр I. Нет, Ленин лысый. Мойка, Царь и раб, Поэт, Конюшенная. Здесь отпели и по метели полетели, Поволокли. На Пестеля зайдем, как в прошлый раз. Фонтанный Дом на Шереметьевский задворок историю Продлить. Стреляться? Да сколько ж можно? Хватит умирать! И дождь, и ветер, зонт из рук, Скрип спиц. Телега? Что вы, это кровля на Петропавловке ревет, И стынут зубы. Вот бы взять зайти, не поздно. В небе дождь хохочет, и памятники плачут, Но идут на эшафот. А я бегу собакой на Марсово погреться у огня. Ах, ухватить бы девушку за ляжку! Не сильно, так, чуток. Потом зализывать ей рану. Снега, снега все завалило. Где залив? Кругом чугун, ограды и ворота, Арки, барки. Гроб времени фундаментом торчит, Как клык под кариесом листьев. Кривуши в лодке. Ну-ка, навались на весла супротив течения судьбы. Ох, как ты хороша, Дворцовая, в тумане и под Солнцем. И что мне делать с этой красотой? Залезть на шпиль и рухнуть вместе с храмом на Дно Варягом? Но напротив биржи трамвай, Такси, трамвай. Мне на Обводный за рубль двадцать золотом. Идешь? Гони, ямщик! Успеешь до прилива, до наводнения получишь сверху на Чай, на водку. Где живет любовь? В каком районе? Помню лишь этаж и цвет перил. Подайте две копейки мне позвонить в ту жизнь, В тот край, в тот свет, откуда мы сбежали, Где нас нет. Мне нужно дозвониться до нее. Так нужно достучаться в темноту, что сотворили, Приоткрыли дверь. Я крикну... Не спеши, задерни шторы, не выпускай рассвет, Продли закат. Пусть стынут стрелки, а часы споткнутся на полубое Без пяти минут до старости, до вечности разлуки. Не помню номера. Примите телеграмму в тот век и Лично в руки. Жду тебя на нашем месте, Где срослись две тени у берега засохшей лужи. Парус! Парус! Какого цвета? Да какого черта? Я буду ждать! Вперед, на абордаж, По коням! И в пустоту, и в вечность, К звездам в отраженье дворцов луны, Под мост лебяжий и в небо! Тут недалеко. Не плачь, Не бойся, мы не разобьемся, Не разменемся, не расстанемся. Лети. Мы все умеем, Но никто не помнит, как это оторваться от земли. Лети, И город на ладони. Погладь его И отпусти. Лети. Лети. Лети!