Баба-Перепилиха: Ай, и давно это было

А и давно это было, а и далеко отсюда, У самого студеного Белого моря, В деревеньке в Дурновке. А найти ее легше легкого. Как до моря дошел, повороти направо, Тут она и стоит. Жили там муж женой, прозвище имели Пониткины, Как были они вечные погорельцы. Сколько раз они избу ни складывали, Только вот строятся, только петушка на застреху Приколотят. Ну как, Ваня, приколотил петушка-то? Уладил? А чаво? Дело енто-то енто нехитрое. Ой, Вань, глянь-ка, дым из окошек так и валит. Дым. Точно дым. Да мы никак енто да енто опять горим. Радуйте, люди добрые, горим! Пожар. То ли у них самовар был с дырой, Угольки выпадали, то ли еще что. А только горели они и горели. И во всем так. Овсы ли посеют, так над всем селышком ведро, А над их клинушком град. Так все и побьет. Картохи ли посадют, наползает неведомо откуда Небожья колдоврадская коровка и все пожрет. Ну и что? Ну и куды? Вот и ходили они в мир. Подайте, люди добрые, вечным погорельцам на Пропитание да на строительство. И то енто да енто. Известно, с миру по нитке голому рубашка. Так и стали они Пониткины. Только от ентой непрерывной погорелости Пониткиной Бабе сделалась жуткая пронзительность и Гоняние. Гоняла она своего мужика то в избу, То в таску, то в таску, то в ласку. Вань, подь сюды. Нет, Вань, подь отсюды! Ой, Вань, что это у тебя бороденка растрепалась? Дай приглажу. Нет, поди прочь, пустылай! Ну и карасин ты стала, баба. Хушь сулямы. И мужик ее От этого вечного гоняния похилился набок, Как стара банька на бугре. Да так и ходил. Руки волочит, ногой не топочет, Молчунь молчуном. Его спросишь: Вань, А чего это ты молчишь все? А я не молчу, Я так пою. Только я Внутрь пою. А то еще Баба услышит. Ей что, ей ярость в радость. У ей от ней силы прибавляются, Да румянце появляются. Ерош. И вот набрали они опять с миру по нитке Новую избу складывают. Ваня топориком тюк да тюк, тюк да тюк, А баба вокруг него в гонянии разбег Берет. Ой, и мужик у меня. Не мужик, а обморок. Хорошую избу сложил. Сидеть в избе нельзя, да глядеть на ней гоже. А Ваня, ух, и головостый, знай Поет себе внутрь, да топориком тюк да Тюк, тюк да тюк. И бабе в его безотказности полного разгону в своем Гонянии взять никак невозможно. Известно, изба сгорит, печка останется. Так у их свой завод был. Они как погорят, печку сперва заново глиной обмажут, Побелют, а уж потом избу обводят. А еще от вечности погорения, от гоняния Пониткина баба жуть какая Аппетитная и сделалась. Только-только один чугунок штей приест, А уж и новый в печь поставляет. И такой в ней аппетит, что пока шти не Упреют, от печи не отойдет и аж Ногой часто топочит. Нетерпежница. Вот и ентот раз не успела команду откомандовать. Ванька, лезь на застреху, ладь петушка. А у ней уж огонь в печи гудит и Блинцы замешаны. Ты, Енто да енто-Чаво? Чаво, чаво, чаво? Может, не надо, енто да енто, петушка-то. Енто почему? Енто почему, енто почему? А чтоб не гореть нам. Ишо морок! Ишь, лежебок непросыпающий, все б тебе дело Отлынивать. Сигай! Ох, хо-хо! Да и опять внутрь петь, да и на застреху, А с застрехи видимость округ, значит. Эй, баба, Заливай печь, вынай дрова, тучища идет Велика да черна. Чаво? Чаво, чаво? Дым-то с нашей-то трубы прям в тучу упирается. Как бы молнию не натянуло. Закрывай трубу. Не моги говорить! Меня аппетит нипочем не позволить. Ах, блинцы мои, блинцы, блиночки! Ну тогда слезу я с застрехи, а то енто Да енто. Слез Ваня, на бревнышко присел козью Ножку крутить. А тучища Всю деревню стороной И прям на Поникину избу мчит. Буду есть до самой ночки. Ваня глаза закрыл, а из тучи как Шандарахнет. И ловко так всю избу по бревнышку раскатило И Поникину бабу наружу выдало. Катится баба, А вся еще в аппеките, уфат в руках. А из ночи до утра! И тут гром, и разом занялось все. Да чисто так, легко. Ваня и "енто то енто" сказать не успел, А уж от всего его хозяйства зола да головешки. А печь стоит, хы, как лебедь белая, Не закоптела даже. Ваня козью ножку докрутил, от головешки прикурил. Сидит, поет унуты. Баба было суфатом на него. Ах ты, огарок! Только суфатом надо непременно, Чтоб на бегу и чтоб с-сзади зайти. А Ваня, ох, он головатий. Он не побег, И баба его враз от несбывшегося гонения Устала. А ну тя к лешему! В лес пойду, Малины наберу. Не помирать же мне с аппетиту. И Лукошко в руку, и ну лаптями к лесу загребать. Раз, два, раз, два. И нет ее. И забралась баба в чащобу и напала на малинник. Красным-красно от ягодок. И пришла баба в забывчивость. Гребеть о двух рук да мычить от аппетиту. Только и слышать вдруг в кусте: Ишо, Кто это ягоду чавкает? И сразу в ней гонение. Эх, судьба моя, судьбища! Кто ж енто и на ягоде меня обидеть хочет? Размахнула баба куст, а там Ведьмед. Здоровенный, Мохнатый. Закрыл глаза от аппетиту да лапой в Рот всю ветку пихает. Баба как взвизгнет! Да и смякла, да и легла клочком. Обморок стал сей. А уж когда пришла пора ей в себя приходить, Она и глядь Ведьмед-то рядом навзник лежит, Как мужик после праздника, а в ведьмеде Дыра. Баба со страху визг И дерево пало. Чуть и бабу-то не придавило. Баба опять визг, и еще дерево хрясь. Тут уж баба со страху совсем голову потеряла, Очередями стала бить, и стал вокруг нее Бурелом. Ну и что? Ну и как? За сто лет не разгрести. Тогда устала баба, глядит, а пеньки все Чистые, ровные, будто бритвой срезаны. Села тогда баба на пенек и стала мысли Думать. И думала она, думала и пришла к Мысленному выдаву. А, Значится, О, Енто, Енто вот что! От вечности погорения, от гонения, От аппетиту, от громового катания с уфатом в руках Сделался во мне такой острый визг, Что я им какую беду захочу, таку и Сотворю.