Восхождение Чёрной Луны

Из-за дальних гор, из-за древних гор да серебряной Плетью река рассекала степи и скулы. Белый дрозд в костер или склеп в костер. Над обрывом стою. Ноги долги, как берег крут. Мертвой свастикой в небе орел повис, Под крылом кричат ледяные ветра. Я не вижу, но знаю: он смотрит вниз на Холодный цветок моего костра. Мир припал на брюхо, как волк в кустах. Мир почувствовал то, что я знаю с весны: Что приблизилось время огня в небесах, Что приблизился час восхождения Черной Луны. Я когда-то был молод так же, как ты. Я ходил путем солнца так же, как ты. Я был светом и сутью так же, как ты. Я был частью потока так же, как ты. Но с тех пор, как она подарила мне взор, Леденящие вихри вошли в мои сны. И все чаще мне снились обрыв и костер и Мой танец в сиянии Черной Луны. Я готов был собакой стеречь ее кровь, Ради счастья застыть под хозяйскою рукой, Ради права коснуться губами следов, Мной оставленных пускою легкой стопой. А ночами я плакал и бил себя в грудь, Чтоб не слышать, как с каждым сердечным толчком Проникает все глубже, как в самую суть, Беспощадный, холодный осиновый кол. Бог мой, я-то не раб, чтоб вправе роптать, Слабый нерв или прах рядиться с тобой. Я хочу просто страшно и злычно сказать: "Не дал я, не принял дороги иной". И в этом мире мне нечего больше терять, Кроме мертвого чувства пременной вины. Оттого я пришел сюда петь и плясать в восходящих Потоках сияния Черной Луны. Я пришел сюда из-за дальних гор. Ибо ныне я знаю, что делать с собой. Шесть сторон краду, обхожу костер, Подношу к губам горьких трав настой. Бог мой, свастикой в небе орел повис, Под крылом кричат, умирают ветра. Вот она подходит, чтоб взять меня вниз, Чтобы влить в меня жажду, рассечь следа. Я раскрою себе грудь алмазным серпам и подставлю Бесстыдно сплемясь и крича обнаженного сердца Стучащий соком в леденящем невидимым черным Лучам. Ведь в этом мире мне нечего больше терять, Кроме мертвого чувства пременной вины. Мне осталось одно это петь и плясать в затопившем Вселенную пламени Черной Луны.