Обратная сторона Японии. Персонажи токийского театра

Русские люди. Персонажи токийского театра. Почему-то Токио часто ассоциируется у меня с Театром. Со временем мне все чаще кажется, Что я стал участником огромного спектакля длиною в Год с участием нескольких сотен артистов. Я и сам оказался там и артистом, И зрителем одновременно. Ставил спектакль невидимый режиссер, Даривший нам, актерам, большую свободу творчества и Возможность практически безграничной импровизации. Я импровизировал, Импровизировал как мог, понимая, Что мне никогда не догнать в этом мастерстве моих Новых токийских знакомых и друзей. Актеры в этом театре оказались преинтересные и ужас Какие талантливые! Среди моих знакомых было несколько докторов и Кандидатов наук, но далеко не все они ученые в Принятом у нас смысле слова. Более того, они были уже и не совсем русские. Наверное, такой тип человека и называется гражданин Мира: широко образованные и вполне обеспеченные, Говорят на трех языках, имеют американские дипломы, Русские паспорта и японских жен, Пьют пиво, закусывают суси и не принадлежат никому. Граждане мира российского происхождения с токийской Пропиской и затрудненной национальной Самоидентификацией. Я таким уже не стану. Было ли мне жаль, глядя на них? Не знаю. Наверное, нет. Просто я осознавал факт: таким уже не стану. Лет на десять опоздал. Почти каждый вечер я приходил в гости к своему Другу Василию Молодякову, в его большую и Гостеприимную квартиру на седьмом этаже высотного Здания в токийском районе Таканава. Василий готовил ужин и, нарезая баклажаны, Рассказывал о поэзии Серебряного века, О своем любимом Брюсове, о Зорге, О паназиатском национализме и нюансах геополитики Двадцатого века. Под стук палочек, подхватывающих суси, Мы беседовали о японском пиаре, государственном Имиджмейкинге и отсутствием представления о реалиях Современной Японии в России. Покончив с ужином, брали по банке пива, А потом еще по банке, а потом еще, И выходили на балкон. Глядя с высоты седьмого этажа на могилы знаменитых Сорока семи бродячих самураев, мы придумывали новый Журнал о Японии: каким он должен быть, Кто, как и о чем должен в нем писать. Иногда я в одиночестве медленно и печально гулял по Вечерним токийским улицам, но это далеко не всегда Оказывалось приятным времяпровождением. Улицы центра Токио битком набиты народом даже в Середине ночи. Гулять там не очень получалось, А вот на узких улочках моего тихого района Омори Действительно можно было не торопиться. Вечером, когда там становилось мало народа, Я получал мучительное наслаждение от ходьбы по Правой стороне. Велосипедисты могли и объехать. Пешеходов в это время немного. Сориентированные на левостороннее движение японцы и На тротуаре держались с левой стороны, а Спускающийся справа по эскалатору гайдзин с рюкзаком Где-нибудь в половине девятого утра в центральном Токио мог, сам того не зная, остановить Тысячу-другую бегущих на работу японцев. Никто никогда не думал, что столь простая вещь, Как ходьба справа, может быть так приятна и Одновременно сладко-тосклива. Такие же чувства вызывало ранним солнечным утром Мягкое зеленоватое сияние татами, А глубокой ночью, когда я ложился спать, Расплывчатый белый свет то ли луны, то ли уличных Фонарей, то ли люстры в окне напротив, Проникающий через мои сёдзи. И хотя я знал, что это, скорее всего, свет От фонаря, почему-то очень хотелось называть его Лунным. Наверное, из-за странной не фонарной Белизны. Я долго пытался вспомнить, где я совсем недавно Видел такое же мистическое свечение. И наконец вспомнил: Таким же потусторонним мне показался однажды красный Глаз светофора сквозь намертво замерзшее стекло Троллейбуса где-то у Пречистенских ворот. Казалось, что это было вчера и тут недалеко за Углом. Вот сейчас выйду на Икэгамидори, поверну в сторону Синагавы, и будет зима, Москва, Троллейбус. Не будет. А и к лучшему. У меня в японской квартире Не было обогревателя. Утром в Токио все кажется оптимистичнее, Чем на самом деле. Начинается день, начинаются заботы, Дела, встречи. Но день пролетает быстро, А вечером думаешь: все отдал бы за то, Чтобы хоть на день вернуться домой в Москву или Хотя бы за то, чтобы кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь Позвонил Просто так поговорить. Странно, здесь есть все для жизни, Но иногда кажется, что жизнь здесь совершенно Невозможна. Оставшись один, включаешь телевизор и смотришь одни И те же новости о Северной Корее или еще О чем-нибудь, что в итоге тоже оказывается связанным С Северной Кореей. Поначалу забавляли шоу. Оказывается, Китано здесь не культовый режиссер, А клоун, ведущий комическое шоу. Однажды увидел интересный номер. Нет, на самом-то деле ничего интересного. Доморощенные жонглеры работали с кеглями, Но вот выступали они под Танец с саблями Хачатуряна, Исполняемый на сямисенах. Какой это панк? В жизни такого не слышал. Истинно говорю вам: в прошлой жизни Хачатурян был Японцем, даже не вопрос. Какие-то Ривердиев и многие другие армяне. Все-таки русские, долго живущие в этой стране, В большинстве своем люди с отклонениями. Другие этого настроения просто не вынесли бы. Но не подумайте обо мне плохо, я вовсе не Считаю их сумасшедшими. Сдвиг в психике вовсе не равнозначен сдвигу по фазе. Нет, просто они немножко не такие, Как мы. Те, кто так и не смог или Не захотел прижиться здесь. Никто из нас не лучше и не хуже других, Мы лишь отличаемся друг от друга. Больше всего то, что я назвал отклонениями в Психике, напоминает, а иногда и совпадает с такими Же отклонениями у выдающихся, порой гениальных Ученых. Рассеянность, отрешенность от быта, Способность ассимилироваться в чужой среде, Сосредоточившись лишь на объекте изучения, Вот что я имел в виду под неблагозвучным термином "отклонения". Япония особенно подходит для них, потому что не Заставляет отвлекаться на многие бытовые мелочи и Неурядицы, неизбежные у нас. Япония удобна, комфортна, и, пользуясь этим Удобством, люди могут наконец-то сконцентрироваться На любимом деле. Как-то раз в Токио мне удалось познакомиться с Потрясающими людьми, старыми русскими эмигрантами Доктором Евгением Аксеновым и Любовью Швец. О каждом из них можно было бы и стоило Бы, непременно стоило бы написать отдельную книгу. Но я вспомню лишь один эпизод. На следующий день после нашего знакомства в Университете Васеда Любовь Семеновна Швец позвонила Мне и пригласила в гости в свой дом на Одзабу. Я несколько удивился такому приглашению. Вчера она просто сказала, что как-нибудь свяжется со Мной и расскажет об истории своей семьи. Но понял, что случился какой-то информационный Повод, и отправился в гости. Через час я очень жалел, что не надел галстук. У Любови Швец был юбилей. Если я не ошибаюсь, ей исполнилось тогда семьдесят Лет. Бодрая и очаровательная виновница торжества Усадила меня в холле вместе с другими гостями, Большинство из которых были старые харбинцы, Эмигранты и потомки эмигрантов из Советской России, Составлявшие тогда обширную русскую колонию в Китайском Харбине и счастливо избежавшие близкого Знакомства с НКВД. Особый непередаваемый колорит и шарм этих людей Погрузили меня в другую, смутно знакомую по кино об Эмигрантах жизнь. Я сидел и слушал их рассказы о старом довоенном Харбине, воспоминания, которые казались совершенно Нереальными. "Люба, Люба, а ты помнишь, как ты выбрасывала мусор Под дверь атамана Семенова?" И понимал, что вижу живую историю. Их акцент напоминал мне передачи о старых русских в Париже, а о том, что дело происходит в Токио, Не позволяли забывать дочери и внуки хозяйки дома. Сама она говорила исключительно по-русски, Дочки в основном по-английски, внуки по-японски, Но внутри семьи все языки перемешивались, И получалось что-то невообразимо трогательное. "Мами, телефон дае". Потом пришел доктор Аксенов, рассказывавший мне о Своей службе у генерала Макартура в первые Послевоенные годы и об участии в Корейской войне. Появился священник токийского подворья Русской Православной Церкви отец Николай, И импровизированный хор затянул "Многая лета". Многая лета продолжается история русской диаспоры в Японии. И, наверное, стоит все-таки рассказать о ней Поподробнее и, может быть, даже подвести некоторые Итоги.