Давным-давно это случилось

Давно это случилось, Когда Хинганские горы еще маленькие были, Когда дым от очагов полнеба покрыл. Жила в охотничьем стойбище старая женщина Чольчинай. Не было детей у нее, и счастья в Доме тоже не было. День тогда выдался как день, холодный, Осенний. В стойбище все засветло поднялись: Мужчинам на охоту или к реке с острогой, Женщинам очаг растапливать, сушеную рыбу юколу Готовить. Старики те сети рыбацкие чинят, А больше трубочку покуривают. Куда им спешить? Чольчинай Села на пороге, Из тальника веревку вьет, а рядом смех. Ребятишки на поисках тянутся. И так ей бездетной тоскливо стало, Хоть плачь. Чольчинай, Пойдем в лес. Смотри, кукушка хвостом машет. Ягод будет много. Не хочется что-то. Ну, как знаешь. У Чольчинай все из рук валится. Взяла она тогда деньги все, какие были, И пошла к шаману. Шаман Алых сидел перед своей юртой. Рогатая шапка на нем, двенадцать медных блях на Поясе, а пояс непростой, с погремушками. Положила Чольчинай деньги перед шаманом, Поклонилась. Алых, Ты великий шаман, Большую силу имеешь. Пошли мне малыша. Проверил Алых, не фальшивые ли деньги, Развел костер, Бубен взял и давай шаманить. Побежала вдруг по траве поземка. Завихрился снег, столбом встал, Закружился. Черная туча небо обложила, потемнело вокруг. Везде-то осень, а тут ледяной зимой в лицо дохнуло. Дрожит Чольчинай, и страшно ей, И холодно, и не ей одной. Переполошилась стая лебединая, Поднялась в небо и всем белым клином на юг К солнышку. Только белоснежное перо от них и осталось. Покружило в воздухе и упало к ногам Чольчинай. Быстро выбился из сил шаман, свалился, И сразу ветер стих, и тучи разбежались, А снег полевыми цветами обернулся. Подняла Чольчинай лебединое перо и Печально побрела обратно. Дома она люльку смастерила, положила в нее перо. Качает старая женщина люльку, Колыбельную напевает. Убегай, река-реченька, вырастай, Гора-горушка. Баю-бай, мое дитятко, лебединое Перышко. Сама себя убаюкала Чольчинай, Уснула. Разбудил ее детский плач. В люльке плакал ребенок. Ой, то-то радости было! Назвала она девочку Эльгой. Повесила над ее колыбелью мафагарани медвежий клык, Чертей отпугивать. Птицу из древесного трута повесила, Чтобы дитя не плакало. Была Чольчинай печальнее последней лебединой песни, Стала веселее звонкого ручья. Смотрит на девочку, не нарадуется. Была перышком, стала кровиночкой. Глаза две звездочки. Сама тростиночка. Расти, Эльга, быстрее, а то я стара уже, Боюсь внучат не дождаться. На глазах росла девочка. Мать ее молоком умывала. Подушку ей сделала из гагачьего пуха, Перину из кукушкиных перьев. А на третий день, когда Эльга взрослой Девушкой стала, она сама для нее Изготовила берестяные серьги. Оберегала она дочь от всякой работы. Захотела Эльга очаг растопить. Я без дела сидеть не могу. Можно я тебе помогу? Огрубеют у тебя ручки. И сама огонь разжигала. Подбежала дочь к пустому ведру. Дай я сделаю что-нибудь, а тебе пора отдохнуть. Разболит у тебя спинка. И спешит ведро водой наполнить. Дочь увидела шитье. Я устала уже сидеть. Дай хоть нитку в иголку вдеть. Покраснеют у тебя глазки. Так и сидела дочь, сложа руки. А мать с утра до вечера хлопотала. Надоело дочери сидеть. Пошла из дома