Бабочки

Свой первый в жизни труп я увидел в четверг. А сегодня было воскресенье и совершенно нечем заняться, да еще и жара. Никогда не думал, что в Англии бывает так жарко. Ближе к полудню решил пройтись. Стоял перед домом в нерешительности, не знал, направо пойти или налево. На другой стороне улицы Чарли возился с машиной. Наверное, увидел мои ноги, потому что крикнул: "Что новенького?" Никогда не знаю ответ на этот вопрос. Пару секунд понапрягался и в результате сказал: "Сам-то как, Чарли?" Он выбрался из-под машины. Солнце было с моей стороны улицы, прямо ему в глаза. Он прикрыл их рукой и сказал: "Куда собрался?" Опять я не знал. Воскресенье, заняться нечем, жара. "Никуда, сказал я, пройтись". Я перешел через дорогу и заглянул под капот. Хотя ничего не смыслю в моторах, Чарли пожилой, разбирается в технике, чинит машины всем жителям нашей улицы и их знакомым. Он обогнул автомобиль, держа в обеих руках тяжелый ящик с инструментами. "Умерла, значит?" Он начал протирать ветошью гаечный ключ, чтобы не стоять без дела. Ведь знал, что умерла, но хотел от меня услышать. "Да, сказал я, умерла". Он ждал продолжения. Я привалился к машине сбоку. Крыша прямо кипяток, не притронуться. Чарли надоело ждать. "Ты видел ее последним?" "Я был на мосту, видел, как она бежит вдоль канала". "Ты видел, как она...?" "Нет, как упала, не видел". Чарли спрятал гаечный ключ обратно в ящик. Он приготовился снова лезть под машину, давая понять, что разговор окончен. Я все еще раздумывал, в какую сторону пойти. Уже почти из-под днища Чарли сказал: "Вот ведь несчастье". Я пошел налево, потому что все равно уже стоял туда лицом. Прошел несколько улиц, держась между живыми оградами из бирючины, запаркованными вдоль них раскаленными машинами. Всюду был одинаковый запах готовки, одна и та же программа по радио из распахнутых окон. Я видел кошек и собак, но очень мало людей и всегда издали. Я снял пиджак и перекинул его через руку. Хотелось быть возле деревьев и воды. В этой части Лондона нет ни одного парка, только парковки. И еще канал бурый, петляющий мимо фабрики свалки металлолома. Канал, в котором утонула маленькая Джейн. Я дошел до библиотеки, знал, что она закрыта, но хотел посидеть на ступенях у входа. Посидел в тенистом прямоугольнике, который на глазах уменьшался. Ветер налегал горячими порывами, взвивал мусор у моих ног, гнал по мостовой страницу из газеты Daily Mirror. Потом вдруг стих, и я успел прочесть часть заголовка. "Человек, который..." Вокруг не было ни души. Я услышал теньканье фургончика с мороженым за углом и понял, что давно уже хочу пить. Это был отрывок фортепианной сонаты Моцарта. Вдруг он оборвался на полутоне, будто кто-то двинул ногой по магнитофону. Я быстро пошел по улице, но когда повернул за угол, фургончик уже исчез. Через минуту я снова его услышал, но вдалеке. На обратном пути я никого не видел. Даже Чарли ушел домой. И машины, которую он ремонтировал, больше не было. Я налил себе воды из-под крана на кухне, хотя где-то читал, что стакан воды из лондонского водопровода до тебя уже раз пять пили. Привкус был металлический, сразу напомнил стол из нержавеющей стали, на котором лежала девочка, ее труп. Скорее всего, столы в морге тоже моют водой из-под крана. Ее родители ждали меня к семи. Эту встречу с ними придумал не я, один из полицейских, сержант, бравший у меня показания. Надо было не уступать, но он меня переубедил, испугал, взял под локоть и не отпускал, пока я не согласился. Наверное, этому учат в школе для полицейских, чтобы дать им над нами власть. Он на меня насел у самого выхода и затащил в угол. Чтобы его стряхнуть, пришлось бы применить силу. Он говорил дружелюбно, энергично, хрипловатым шепотом. "Ты последний, кто видел девочку живой". Я замешкался на последнем слове. "Ее родители, пойми. Конечно, они хотят с тобой встретиться". Меня испугали его инсинуации, в чем бы они ни заключались. А пока он держал мой локоть, у него была власть. Он слегка ужесточил хватку. "Так я им передам, что ты будешь. Вы же соседи, если я не ошибаюсь?" Кажется, я кивнул, отворачиваясь. Он улыбнулся и назвал время и место. И то хорошо. Встреча. Дело, уж не совсем пропащий день. Ближе к вечеру я решил принять ванну и одеться. Времени было вагон. Достал флакон одеколона, которым ни разу не пользовался, и чистую рубашку. Пока набиралась вода, разделся и рассмотрел себя в зеркало. Вид у меня подозрительный, знаю, потому что я человек без подбородка. Иначе с чего бы им вдруг меня подозревать в полицейском участке еще до того, как я сделал заявление? Я сообщил, что стоял на мосту и видел с моста, как она бежит вдоль канала. "Бывают же совпадения, а? сказал сержант полиции. Чтоб вы еще и на одной улице жили". Подбородок и шея у меня слиты. Это всех настораживает. У матери так же было. Только уйдя из дома, я понял, какая она жаба. Она умерла в пропитом году. Женщинам не нравится мой подбородок, они ко мне не подходят. Материн тоже не нравился. С ней никто не дружил. Она всюду разъезжала одна, даже во время отпуска каждый год отправлялась в Литтл Гемптон и сидела в шезлонге лицом к морю, сама по себя. Под конец стала злой и плоской, как гончая. До прошлого четверга, пока я не увидел труп Джейн, у меня не было никаких особых мыслей о смерти. Раз видел, как задавили собаку, как ей шею переехало колесом и глаза из орбит выскочили. На меня это не произвело впечатления. на похороны матери я не пошел. А безразличие в основном это отвращение к родственникам. Да и видеть ее среди цветов мертвую, плоскую и серую тоже не очень-то хотелось. Наверное, после смерти и я стану таким. Но тогда я еще не знал, как выглядят трупы. Увидишь и невольно задумаешься про живых и мертвых. Меня повели вниз по каменным ступеням и через коридор. Я полагал, что морги строят отдельно, но этот был в офисном здании, семиэтажке. Мы оказались в подвале. Сверху доносился стук пишущих машинок. Вместе со мной спустились сержант и еще пара других в штатском. Сержант пропустил меня в дверь, открывающуюся в обе стороны. Я не ожидал этого увидеть. Не помню, что ожидал. Возможно, фото или где-нибудь расписаться. Я не успел мысленно подготовиться, но там была она и пять стоявших в ряд высоких столов из нержавеющей стали. Свето под зелеными абажурами из жести, свисавшие на длинных цепях с потолка. Стол с ней был самый ближайший двери. Она лежала на спине, ладони наружу, ноги вместе, рот широко открыт, глаза распахнуты. Очень бледная, совсем тихая. Волосы по-прежнему слегка влажные. Красное платьице, как после стирки. От нее едва уловимо пахло каналом. Допускаю, что в этом не было ничего исключительного для того, кто навидался трупов, как, например, сержант. Я заметил небольшой синяк над ее правым глазом. Хотел потрогать, но почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Как продавец подержанных машин, мужчина в светлом пиджаке с нафором сказал:"Девять лет всего". Никто не ответил. Все смотрели на ее лицо. Сержант обогнул стол и подошел ко мне с какими-то бумагами. Ну, все. Мы пошли обратно по длинному коридору. Наверху я подписал бумаги, в которых говорилось, что переходил пешеходный мост рядом с железной дорогой увидел девочку, позднее опознанную мной в подвале, бежавшую по тропе вдоль канала. Я отвернулся, а чуть позже увидел в канале что-то красное, но оно быстро скрылось под водой. Поскольку плавать я не умею, то привел полицейского, который долго смотрел на воду и сказал, что ничего не видит. Я оставил ему свое имя и адрес и ушел домой. Через полтора часа ее достали со дна экскаватором. Я подписал три копии заявления. После этого долго не мог уйти. Нашел одном из коридоров пластмассовый стул и сел. Дверь напротив оказалась открыта. За ней был офис, и там две девушки печатали на машинках. Они заметили, что я на них посматриваю, и стали переговариваться и смеяться. Одна вышла с улыбкой и спросила, занимается ли мной кто-нибудь. Я сказал, что просто присел подумать. Девушка вернулась в комнату, перегнулась через стол и передала подруге. Теперь в их взглядах появилась тревога. Заподозрили в чем-нибудь. Меня всегда подозревают. Я и правда присел подумать, но не про мертвую девочку в подвале. Я думал о ней живой, а видел мертвой, но старался не сопоставлять. Так и просидел там весь вечер. Никуда не хотелось идти. Девушки закрыли дверь своей комнаты. В конце концов, все-таки пришлось уйти, потому что рабочий день кончился и здание запирали. Я вышел из него последним. Одевался я не спеша, погладил черный костюм, счел, что он будет уместен. Галстук выбрал голубой, чтобы с черным не перебарщивать. Потом уже спустившись в подъезд, передумал. Поднялся и снял костюм, рубашку и галстук. Вдруг разозлился на себя за все эти приготовления. С какой кстати я так стремлюсь им понравиться? Надел старые брюки и свитер, в котором был раньше. Пожалел о принятой ванне и постарался смыть с шеи одеколон. Но был еще другой запах после банный, запах ароматического мыла. В четверг я тоже мылся, и девочка это сразу заметила. От тебя цветами пахнет. Я проходил мимо их крошечного палисадника. Шел на прогулку, даже не повернул головы. С детьми вообще стараюсь не разговаривать. Мне трудно найти с ними правильную интонацию. Неприятна их прямота, коробит. Эту малявку я уже не раз видел раньше. Иногда на улице за игрой, обычно одну, иногда рядом с Чарли. Она вышла за калитку и привязалась за мной. Ты куда? Сказала она. И снова я не повернул головы в надежде, что ей наскучит за мной тащиться. К тому же я и сам не знал, куда иду. Она опять спросила. Ты куда? Я выдержал паузу и сказал. Она шла прямо за моей спиной. Мне ее не было видно. Наверняка передразнивала походкой, но я не обернулся. магазин мистера Ватсона? Да, в магазин мистера Ватсона. Она поравнялась со мной. Он же закрыт. Сказала она. Сегодня среда. Я ничего не ответил. Проводив меня до угла нашей улицы, она сказала. Ну правда, куда ты? Я впервые повернул голову и присмотрелся. У нее было длинное утонченное лицо и огромные печальные глаза, нежные каштановые волосы, завязанные в хвостик красными лентами, платок под цвет красного цыпцевого платья. Красота ее была почти зловещей, как на рисунках Модильяни. Возьми меня. Сказала она. Я ничего не сказал, и мы вместе пошли в сторону торгового центра. Она тоже молчала и держалась чуть позади. Точно ждала, когда я обернусь и отправлю ее обратно. В руках у нее была игрушка. У каждого ребенка в округе есть такая. Два твердых шарика на концах шнурка. Они ими стукают друг о друга, держа шнурок посередине. Стук выходит, как у футбольной трещотки. Думаю, она это делала, чтобы мне понравиться, и стало труднее ее прогнать. Вдобавок я уже несколько дней ни с кем не разговаривал. Когда, переодевшись, я снова спустился вниз, была четверть седьмого. Родители Джей живут через двенадцать домов на моей стороне улицы. Поскольку с приготовлениями было покончено на сорок пять минут раньше, я решил пройтись, чтобы убить время. Теперь улица была в тени. Я помедлил у двери, прикидывая оптимальный маршрут. Чарли был через дорогу уже под другой машиной. Он увидел меня, и пришлось подойти, хоть и без всякого желания. Чарли тоже не улыбнулся. Куда теперь? Он со мной разговаривал, как с ребенком. Дышу воздухом, сказал я. Кушаю вечернюю прохладу. Чарли любит быть в курсе уличных дел. Он тут всех знает, включая детей. Я и девчонку часто с ним видел. В последний раз она подавала ему гаечный ключ. Чарли вбил себе в голову, что это я виноват в ее смерти. Небось, все воскресенье про это думал. Хотел услышать от меня, но не решался спросить напрямую. Значит, с родителями ее встречаешься. В семь? Да, в семь. Чарли ждал продолжения. Я обошел автомобиль вокруг. Это был большой старый проржавевший Форд Зодиак. Других на нашей улице не держат. Он принадлежал семье пакистанцев, владеющих небольшим магазином на углу. Почему так они это называли у Ватсона. Обоих их сыновей избили местные скинхеды. Теперь они откладывали деньги, чтобы вернуться в Пешавар. Старик только о том и говорил, когда я заходил за покупками, как увезет семью от насилия лондонской непогоды. Она одна у них была, сказал Чарли из ватсоновской машины. Он меня обвинял. Да, сказал я. Знаю, такое горе. Мы оба обошли машину вокруг. Потом Чарли сказал. В газете про это было. Читал. Пишут, что она у тебя на глазах туда упала. Ну да. Что ж ты ее не спас? Не смог. Она утонула. На этот раз я описал круг пошире, повернулся к нему спиной и медленно пошел прочь. Чувствовал на себе взгляд Чарли, но не обернулся, чтобы не подтвердить его подозрений. Дойдя до угла, я сделал вид, что смотрю на пролетающий самолет, а сам покосился через плечо. Чарли стоял у машины, уперев руки в бока, не спуская с меня глаз. На ногах у него сидела большая черно-белая кошка. Все, что я увидел за доли секунды, а потом свернул. Было половина седьмого. Я решил пройтись до библиотеки, чтобы время не пропадало. Маршрут был тот же, что и днем, но людей стало больше. Несколько ребят из Вест-Индии гоняли на улице в футбол. Их мяч подкатился ко мне, я поставил на него ногу. Они стояли и ждали, пока один из младших мальчишек заберет мяч. Когда я подходил, они притихли и следили за мной, не мигая. Но стоило мне пройти, как кто-то запустил камушек по асфальту к моим ногам. Не оборачиваясь и почти не глядя, я ловко остановил его подошвой. Это было случайно. Раздался смех. Они захлопали и загакали. И в краткий миг моего триумфа я подумал, что мог бы подойти к ним и включиться в игру. Мяч выбросили, и они снова забегали. Миг был упущен, и я двинулся дальше. Сердце выпрыгивало от возбуждения. Даже дойдя до библиотеки и сев на ступенях, я чувствовал, как пульсирует кровь висках. Такие возможности выпадают редко. Людей я встречаю мало, а говорю вообще только с Чарли и мистером Ватсоном. С Чарли, потому что он всегда на улице, когда я выхожу, и всегда заговаривает первым. Его не перескочишь. А с мистером Ватсоном, потому что хожу в его магазин за продуктами, хотя с ним приходится больше слушать, чем говорить. Гулять мне одному тоже редкая возможность. Пусть и с малолеткой, увязавшейся за мной от безделья. Хотя в тот момент я об этом и не думал. Просто понравился ее искренний интерес ко мне. Возникло влечение, захотелось стать ее другом, но сначала было не по себе. Она шла чуть позади, гремя своей погремушкой, и, видимо, паясничала у меня за спиной, как всякий ребенок. Потом, когда мы вышли на главную торговую улицу, подошла сбоку. Почему ты не ходишь на работу? Спросила она. Мой папа ходит каждый день, кроме воскресенья. Мне незачем ходить на работу. У тебя и так куча денег. Я кивнул. Целая куча? Да. И ты бы мог мне что-нибудь купить, если б захотел. Если б захотел. Она показала пальцем на витрину магазина игрушек. Она вцепилась мне в руку и жадно застучала ногами по тротуару, пытаясь подтащить меня ближе входу. Меня давно никто так не тянул, с детства. Одну из этих, пожалуйста, захоти. По животу прошла ледяная дрожь, и ноги стали ватными. Только одну, пожалуйста. Было немного денег, и я не видел причин, почему бы что-нибудь ей не купить. Велев дожидаться на улице, вошел внутрь и купил то, что она просила. Маленького розового голого пупса из пластмассы. Строило ее взять его в руки, как она потеряла к нему интерес. Немного погодя, все так на той же улице, она стала клянчить мороженое. Встала в дверях магазина, дожидаясь, пока я подойду. За руку в этот раз не тянула. Конечно, я растерялся, не понимал, что происходит, но был уже одурманен и ею, и теми чувствами, которые она во мне пробуждала. Дал ей денег на мороженое для нас обоих и разрешил самой выбрать. К подаркам она явно привыкла. Отойдя немного от магазина, я спросил как можно дружелюбнее: "Разве тебя не учили говорить спасибо, получая подарок?" Нет. Она окинула меня презрительным взглядом. Вокруг тонких бледных губ след от мороженого. Я спросил, как ее зовут. Хотел быть любезным. Джейн. И где же та кукла, что я тебе купил, Джейн? Она посмотрела на свою руку. Осталась в кондитерской. Она тебе не нужна? Я ее забыла. Я почти отправил Джейн обратно за куклой, но вдруг понял, что не хочу ее отпускать и что мы совсем рядом с каналом. Канал единственный поблизости водоем. Если что, это особенное в прогулках у воды, даже когда она бурая и вонючая, течет на задворках фабрик. Фабрики заброшенные, у большинства зданий глухие стены. Можно пройти еще два с половиной километра по тропе вдоль канала и никого не встретить. Толпа ведет мимо свалки металлолома. Еще два года назад тихий старик приглядывал за горой этого хлама из своей жестяной лачуги. Возле нее был столб с цепью, на которой он держал огромную овчарку. От старости она уже даже не лаяла. Потом лачуга, старик и собака исчезли. На ворота навесили амбарный замок. Постепенно местная ребятня разворотила окружавший свалку забор, а ворота так и остались. Свалка единственная достопримечательность на протяжении двух с половиной километров. Остальной путь пролегает вдоль фабричных стен. Но я люблю канал. Там у воды перестаю чувствовать себя узником, в отличие от тех остальных мест в этой части города. Пройдя некоторое время молча, Джейн опять спросила: Куда ты идешь? Вдоль канала. Где ты будешь гулять? Она задумалась на минуту. Мне каналу не разрешают. Почему? Потому. Теперь она шла немного впереди. Белый след вокруг рта засох. Ноги у меня стали совсем ватные, казалось, что я вот-вот задохнусь в испарениях плавящегося на солнце асфальта. Нужно было во что бы то ни стало уговорить ее идти со мной к каналу. От одной мысли стало нехорошо. Я выбросил остаток мороженого и сказал: Я вдоль канала гуляю почти каждый день. Почему? Там так мирно и можно столько всего увидеть. Чего всего? Бабочек. Слово вырвалось раньше, чем я успел его остановить. Но она уже обернулась, в глазах вспыхнул интерес. Рядом с каналом бабочек нет и не может быть. Они от вони бы перемерли. Ей не составит труда об этом догадаться. Какого цвета бабочки? Красные, желтые. А что еще там есть? Я задумался. Есть свалка. Она наморщила нос, я быстро добавил: И лодки есть. Лодки есть на канале. Настоящие? Еще бы, не настоящие. Это тоже вышло само собой. Она замедлила шаг, и я за ней. Ты никому не скажешь, если я пойду? Спросила она. Никому, никому. Но ты должна держаться как можно ближе ко мне, когда мы спустимся к каналу. Поняла? Она кивнула. И вытри рот, он у тебя весь в мороженом. Она рассеянно провела по губам тыльной стороной ладони. Иди сюда, я вытру. Я притянул ее к себе, зацепив левой рукой за шею, послюнил указательный палец на правой жест, подсмотренный мною других родителей, и провел им ей по губам. До этого я никогда не дотрагивался до чужих губ, не испытывал такого жгучего удовольствия. Оно было почти болезненным, распространилось от паха к груди и застряло там, как кулак, упершись изнутри в ребра. Я еще раз послюнил палец и почувствовал на кончике липкую сладость. Вновь провел по ее губам, но теперь она отстранилась. Больно, сказала она. Ты очень давишь. Мы пошли дальше. Она держалась рядом. Спуск тропе был на другом берегу канала, куда нужно было перейти по узкому черному мосту с высокими ограждениями. Джейн встала на цыпочки посреди и попыталась из-за них выглянуть. Возьми меня, сказала она. Я хочу посмотреть на лодки. Их отсюда не видно. Но я обвил ладонями ее талию приподнял. Короткое красное платьице задралось, оголив ягодицы, и я снова почувствовал кулак в груди. Она повернула голову и сказала через плечо: Река очень грязная. должна быть грязной, сказал я. Это же канал. На каменных ступенях, ведущих тропе, Джейн почти прижалась ко мне, даже как будто затаила дыхание. Обычно вода в канале течет на север, но сегодня был полный штиль, поверхность сплошь в клоках желтой пены, но и она неподвижна, потому что ни ветерка. Изредка на мосту под нами проезжала машина и совсем издали доносился шум лондонских улиц. Не считая этого, на канале было совсем тихо. Из-за жары пахло сегодня сильней животной вонью, а не химической, видно от желтой пены. Где бабочки? Спросила шепотом Джейн. Недалеко. Сначала надо пройти под двумя мостами. Я хочу назад, хочу назад. Мы были метрах в десяти от каменных ступеней. Она хотела остановиться, но я манил ее дальше. У нее не хватало смелости бросить меня и одной добежать до ступеней. Еще немного и увидим бабочек красных, желтых, может, даже зеленых. Я врал без зазрения совести. Теперь было все равно. Она вложила свою руку в мою. А лодки? И лодки увидишь, там дальше. Мы пошли. Я не мог думать ни о чем, кроме как о способах удержать ее рядом. В нескольких местах канал уходит в тоннели под фабричными корпусами, шоссе и железной дорогой. Первым на нашем пути был тоннель, образованный трехэтажным зданием, соединявшим фабричные цеха на различных берегах. Здание пустовало, как и вся фабрика, и нижние окна были выбиты. Перед входом в этот тоннель Джейн попятилась. Что это там? Давай не пойдем. Она услышала, как вода капает с потолка тоннеля в канал, а эхо делало звук глухим и зловещим. Это же вода, сказал я. Смотри, ее насквозь видно. В тоннеле тропа стала совсем узкой, поэтому я пропустил Джейн вперед, придерживая за плечо. Ее бил озноб. В дальнем конце она вдруг остановилась и показала вниз пальцем. Там, куда уходил солнечный свет, в двух шагах от входа между кирпичей рос цветок потерянный одуванчик, нашедший горстку живой земли. Это мать-мачеха, Сказала она, сорвала его и заткнула в волосы за ухо. Раньше мне никогда здесь цветы не попадались, сказал я. Ну как же, Сказала она. Бабочкам нельзя без цветов. Следующие четверть часа мы шли молча. Джейн заговорила только раз, снова спросив про бабочек. Она как будто немного привыкла к каналу и больше не держалась за руку. Я хотел дотронуться до нее, но не мог придумать как, чтобы не напугать. Хотел придумать, о чем бы заговорить, но в голове было пусто. Справа от нас тропа становилась шире. За следующим изгибом канала на огромном пространстве между фабрикой и складом располагалась свалка. В небе перед нами был черный дым, и, обойдя изгиб, я увидел, что свалка дымит. Группа мальчишек стояли вокруг сооруженного ими костра. Наверняка шайка. Все были в одинаковых синих куртках и коротко стриженные. Насколько я понял, они собирались заживо сжечь кошку. Над ними в неподвижном воздухе висел дым. За ними громоздилась куча металлолома, подобно горе. Кошка была привязана шею к столбу, тому же, у которого некогда на цепи сидела овчарка. Передние и задние ноги кошки были связаны вместе. Мальчишки соорудили над костром клетку из обрывков заборной сетки, и когда мы шли мимо, один из них начал подтягивать кошку к костру за веревку, накинутую ей на шею. Я взял Джейн за руку и ускорил шаг. Они были так поглощены своей молчаливой работой, что почти не взглянули на нас. Джейн боялась оторвать глаза от земли. Я держал ее за руку, чувствуя, как сотрясается от дрожи все ее тело. Что они делают с кошкой? Не знаю. Я посмотрел через плечо. Было трудно что-либо разобрать из-за завесы черного дыма. Они остались далеко позади, а тропа вновь протянулась вдоль фабричных стен. Джейн чуть не плакала, ее рука держалась моей только потому, что я крепко сжимал. Ненужная предосторожность. Бежать ей было некуда, да она бы и не решилась. Назад по тропе свалка, вперед тоннель, к которому мы приближались. А что произойдет, когда дойдем до конца тропы, я не представлял. Понимал, что она будет рваться домой, а я не могу ее отпустить. Решил про это не думать. Перед входом во второй тоннель Джейн остановилась. Нет здесь никаких бабочек, да? Ее голос чуть не сорвался в конце от подкатывающих рыданий. Я начал говорить, что сегодня для них, наверное, слишком жарко, но она не слушала, всхлипывая. Ты сказал неправду. Здесь нет бабочек. Ты сказал неправду. Ее всхлипы перешли в унылый и омерзительный плач, во время которого Джейн пыталась высвободить свою руку из моей. На уговоры не реагировала. Я стиснул кулак и потащил ее в тоннель. Она завизжала пронзительно и безостановочно. Подхваченный эхом визг наполнил собой весь тоннель, всю мою голову. Я попеременно то нес, то волок ее почти до середины тоннеля. И там визг внезапно потонул в грохоте проходившего над нами поезда, от которого содрогнулись земля и воздух. Поезд проходил долго. Я сжимал ее руки, вытянутые по швам, но она не сопротивлялась. Было ее как не шел. Когда последний раскат затих, она сказала, как зомби. Я хочу к маме. Я расстегнул ширинку. Не знаю, увидела ли она в темноте, что к ней оттуда протянулось. Тронь, сказал я и слегка тряхнул ее за плечи. Она не пошевелилась, и я снова ее тряхнул. Тронь меня! Что тут непонятного? Ничего такого я не просил. На этот раз я взял ее обеими руками и, тряхнув с силой, крикнул. Она протянула руку и едва скользнула пальцами по уздечке. Этого хватило. Я согнулся и кончил. Я кончил себе на ладонь. Оргазм, как поезд, проходил долго, пока все из меня не выплеснулось. Все время, проведенное наедине с собой, все часы одиноких прогулок, все мысли, которые когда-либо думал, все теперь было у меня на ладони. Когда гейзер иссяк, я еще несколько минут стоял в этой позе, согнувшись, с чашей сложенной пятерни перед собой. В голове прояснилось, тело обмякло, и я забыл обо всем. Потом лег на живот, дотянулся до канала и сполоснул руку. Трудно было отмыть эту дрянь в холодной воде, она налипла на пальцы, как пленка. Я отдирал ее по частям. Потом вспомнил про девочку. Ее не было рядом. Я не мог допустить, чтобы она убежала. Домой после случившегося. Ее надо остановить. Я встал и увидел детский силуэт на фоне яркого входа из туннеля. Она медленно, как заколдованная, брела по краю канала. Я побежал, но не мог быстро, потому что не видел тропы перед собой. И чем ближе к слепящему свету в конце туннеля, тем хуже видел тропу. Джейн была почти у самого выхода. Услышав за собой шаги, она обернулась и издала звук, похожий на громкую икоту. Потом начала бежать, но тут же оступилась. С моего места было не разобрать, что произошло. Просто ее силуэт на фоне неба внезапно нырнул во тьму. Она лежала лицом вниз, когда я подбежал. Левая нога сползла с тропы и почти касалась воды. Падая, она ударилась головой, и над правым глазом синела шишка. Правая рука была вытянута вперед и совсем чуть-чуть не доставала до света. Я наклонился к ее лицу послушал дыхание. Оно было глубоким и ровным. Глаза были сомкнуты, а ресницы все еще влажными от слез. Дотрагиваться до нее не хотелось. Это желание тоже выплеснулось из меня в канал. Я смахнул грязь с ее лица и отряхнул платьице сзади. "Глупенькая," сказал я. "Откуда здесь бабочки?" Потом я осторожно ее приподнял и, стараясь не разбудить, тихо опустил в канал. Обычно я сижу на ступеньках библиотеки. По-моему, это лучше, чем сидеть внутри с книгами. Снаружи можно большему научиться. Я сейчас здесь сижу. Воскресенье вечером, успокаиваясь, поджидая, когда пульс вернется к своему обычному ритму. Снова и снова проигрываю в голове все, что произошло и как мне следовало поступить. Вижу, как скользит по асфальту камушек и как я ловко, даже глазом не поведя, останавливаю его подошвой. Тут надо было медленно к ним повернуться, встретить аплодисменты отсутствующей улыбкой, потом пнуть камушек назад или лучше перешагнуть через него и запросто направиться к ним. И потом, когда выбросят мяч, быть с ними одним из них в команде. Мы бы гоняли на улице в футбол чуть ли не каждый вечер. Я бы запомнил их имена, а они мое. Днем бы мы сидели в их городе, и они бы окликали меня через улицу, переходили дорогу и останавливались поболтать. В конце игры кто-то всегда подходил бы и хлопал меня по плечу. Значит, до завтра? Да, до завтра. Мы бы устраивали совместные попойки, когда они вырастут. Мне наконец пришлось бы полюбить пиво. Я встаю и медленно иду обратно тем же путем, каким пришел сюда. Не бывать мне членом футбольной команды. Возможности так же редки, как бабочки. Только протянешь руку, а их и след простыл. Вот улица, на которой они играли. Теперь она пуста, а камушек, оставленный под моей подошвой, так и лежит посреди дороги. Я подбираю его, кладу в карман и ускоряю шаг, чтобы не пропустить встречу.