Она будет с тобой, мой друг

Что? Так вот оно и заканчивается. Всюду смерть, дешевка, сплошной плагиат. Отвратительно, словно недожаренный гамбургер, забытый и протухший на плите. Он блеванул себе прямо на грудь, не в силах даже шевельнуться. Никогда не мешайте колеса с виски, ребята, это вам не шутки. Он чувствовал, как душа покидает его тело. Он явственно видел, как она повисла, словно кошка вверх тормашками, вцепившись лапами за пружины матраса. Блядь, ну-ка назад, приказал он своей душе. Душа рассмеялась. Ты слишком долго тренировал меня, красавчик, и теперь получил то, что заслужил. Было около трех утра. То, что он уходил, не беспокоило его. Волновало то, что оставалось незавершенное, потерянное. Четырехлетняя дочурка в колонии хиппи где-то в Аризоне. Носки, трусы, разбросанные по полу, грязная посуда в раковине, невыплаченный кредит за автомобиль, счета газ, счета за свет, счета за телефон. Он наследил почти в каждом штате страны, оставил чуточку себя в не помытых пёздах полусотни шлюх. Его присутствие хранили чердаки и подвалы, пустыри, католические богадельни, тюремные камеры, пароходы, шалаши и канализационные люки. Частицы его застряли в сломанных будильниках и изодранных ботинках, брошенных женщинах и оставленных друзьях. Это было печально. Да, это было печально. Его снова вырвало. Он лежал, не двигаясь. До его слуха доносился гомон сверчков. Только лишь одно верещание голливудских сверчков в кустах вдоль бульвара Сансет. Жизнерадостная песня сверчков это все, что у него оставалось. Я все просрал, Господи, я все просрал, думал он. Да, брат, ты все просрал, подтакнула душа. Но я хочу еще увидеть мою дочурку, обратился он к душе. Дочурку? Ты не художник, ты не мужчина, ты тряпка. Я тряпка, согласился он. Права я тряпка. Никакое лечение уже не помогало. Организм отторгал все: пиво, колеса, дурь, любовь, пустые разговоры, посторонние звуки. Остались только песни сверчков. Ни надежды, ни даже спичек под рукой, чтобы подпалить эту гребаную халабуду. Одни сверчки. Ему стало еще хуже. В башке постоянно звучала одна и та же песенная фраза: осторожней, мистер Делавар, берегите навар. И ничего больше. Один и тот же кусок по кругу. Осторожней, мистер Делавар, берегите навар. Осторожней, мистер, осторожней. Ему стоило огромных усилий, чтобы сквозь это безумие... Кто выдует блюз? Да никто. Дотянуться и включить светильник над головой. Простую голую лампочку. Абажур давно расколочен. Кто выдует блюз? Огромная тень раскинулась по комнате. Он поднял открытку, которую обнаружил в почтовом ящике еще несколько дней назад, и прочитал: дружище, клянемся тебе, залитые немецким пивом и шнапсом по самые гланды, с винтажным приветом. Неряшливый слизливый почерк одного из этих жирных юнцов, которые счастливо бултыхаются по жизни, не нуждаясь ни в остроте ума, ни в безрассудной отваге. Дальше сообщалось о скором отъезде в Англию. Сетования на то, что стихи писать некогда. Слишком много визитов и гулянок, слишком много соблазнов для его залупы. Мы считаем тебя величайшим поэтом со времен Элиота. И под этим значилась подпись профессора и его любимчика студента. Всего лишь после Элиота. Что за подачка? Он учил этих говнюков писать живую, кровоточащую поэзию, а теперь они колесят по Европе, а он подыхает в одиночестве в трущобах Голливуда. Осторожней, мистер Делавар. Он бросил открытку на пол. Уже не имеет никакого значения. Вот если бы он мог ощутить чуточку настоящего сострадания к себе или пережить какую-нибудь ясность, или хотя бы загореться никудышной жаждой отмщения, тогда бы это спасло его. Но уже давно внутри у него все пересохло и осталась одна лишь немощь. Два года назад в его дверь стали тарабанить профессора от словесности. Они пытались выяснить, откуда что берется, а ему нечего было сказать им. Профессора были похожи друг на друга довольно вежливые, совершенно невозмутимые, ежоподобные, с нескладными длинными ногами, с распахнутыми окнами глаз и, в конце концов, довольно тупые. Их визиты осточертели ему. Ну не дать, не взять толстолобые сановники в эпоху перемен, которые, подобно идиотам в кондитерской лавке, не желают видеть горящие стены. Их интересуют только сладости. Их лакомством был разум. Держись за интеллект, держись за интеллект, держись за интеллект. Осторожней, мистер Делавар. А он, Господи, он был тряпкой, несмотря на все его крутые стишки, он разыгрывал из себя крутого парня всю жизнь, а на самом деле был тряпкой, как все впрочем. Вся крутизна лишь прикрытие от слабости. Такой нелепый мудацкий трюк. Он понял, что должен подняться с постели. Это ему удалось с трудом. Он тащился по коридору и блевал. Рвота выходила бледно-желто-зеленой с кровью, и его бросало то в жар, то в озноб, то в жар, то в озноб. Ноги раздулись, как у резинового слона. Бух, бух, бух. А взгляд он вдруг подмигнул кому-то. Утомляющий затравленный взгляд Конфуция на его последний глоток. Выдуют блюз. Он добрался до гостиной, думая, как хорошо, что он снял эту квартирку, и снова услышал: осторожней, мистер Делавар. Он попытался сесть на стул, промахнулся и шлепнулся на жесткий пол. Рассмеялся, затем посмотрел на телефон. Вот так уходят в одиночки. Одинокая смерть. Смерть в одиночку. К этому одиночке должен быть готов заблаговременно. Здесь не помогут ни стихи, ни женщины, которых я имел, ни тем более женщины, которых я не имел. Мне нужен кто-то, кто бы выдул весь этот блюз, развеял тоску. Необходим тот, кто скажет: я все понимаю, парень, давай, возьми себя в руки. Он на телефон и думал. Он размышлял, кому бы мог позвонить, чтобы тот выдул весь этот блюз и сказал бы эти простые слова. Он перебрал в уме всех, кого знал из миллионов, одного за другим, всех, кого знал. А потом подумал, что время еще очень раннее, не совсем подходящее время умирать, что это нехорошо будить людей так рано. Они подумают, что он просто юродствует, что он просто нажрался и пьяный теперь устраивает клоунаду или просто свихнулся. И не мог осуждать их за это. Все мы замкнуты, задрочены и запуганы. Все в своей маленькой камере одиночке. Осторожней, мистер Делавар! Да уж, всем миром игра. Знатный придумщик ее придумал. Назовем его Богом. Ему должно было прилететь в лобешник, но он так и не появился, не попал на прицел. Эпоха убийц упустила самую главную шишку. Раньше они чуть не оприходовали сына, но он в последний момент слинял. Пришлось нам и так и дальше ковылять, оскальзываться в ванной на кафеле. Дух Святой так и не появился. Расслабился. Ей ну надрачивал. Самый умный из всех троих. Если бы я только мог позвонить моей дочурке, я бы умер спокойно, подумал он. Из спальни вышла душа. Она несла пустую банку из под пива и вопила: "Эй, ты, тряпка, слюнтяй ебаный, да твоя маленькая дочь шляется по хипповской коммуне, пока ее мать натирает яйца всяким идиотам. Так вот оно, одиночка, мудло ссыкливое. Тебе нужна любовь, нужна любовь. Мы будем с тобой, мой друг, когда к тебе придет Каюк. Мне Каюк? Да, великая неутолимая леди Смерть. Он рассмеялся, замолк, потом снова расхохотался. Его вырвало в этот раз почти одной кровью. Он забыл про телефон и отправился на кушетку. Тебе нужна любовь, нужна любовь. Ну, слава богу, думал он, хоть пластинку сменили. Подыхать было не так уж легко, как он себе это представлял. Повсюду лоснилась его извергнутая кровь. Шторы опущены, за шторами люди спешат на работу. Ворочаясь на кушетке, он как будто увидел перед собой книжную полку, заставленную томиками его стихов. И он понял, что проиграл. Ему не дотянуться не только до Эллиота, но и до вчерашнего утра. Он все просрал. Он оказался еще одной обезьяной, сигающей с ветки дерева прямиком тигру в пасть. И это было печально, но всего лишь на одно короткое мгновение. Нет, все правильно. И не надо выдувать блюз. В сачму. Иди домой, Шостакович, к своей пятой. Перестань, Петр III. Тебя женили на психованной сопрано с морщинами под глазами, на старой лесбиянке. Ты еще мужчиной-то тогда не был. Расслабся. Мы все обвощены огнем, и все мы облажались, как хуесосы. Артисты, художники, доктора, сутенеры, зеленые береты, судомои, дантисты, циркачи, сборщики фруктов. Каждый пригвожден к своему собственному кресту. Выдуй блюз. Тебе нужна любовь, нужна любовь. Он снова поднялся и попытался открыть шторы. Чертовы тряпки сгнили напрочь. От легкого прикосновения затрещали, порвались и рухнули на пол. Блядское солнце жарило, как обычно, и, как обычно, плодились повсюду цветы. Юные девчушки. Он стоял и смотрел на людей, которые спешили на работу. Ничего нового он не познал. Необеспеченное знание то же самое, что и обеспеченное невежество. Превосходство это мираж. Он позволил себе расположиться на хозяйском диване. Сейчас это был его диван. Столько трепыханий, а толку ноль. И он умер.