Кого волнует этот дохлый аккумулятор

Лето там длиннее, где висят самоубийцы, Мухи жрут куличики. Он знаменитый уличный поэт тысяча девятьсот Пятидесятых и все еще жив. Я бросил пустую бутылку в канал. Мы в Венеции. Джек окопался здесь на неделю. Через несколько дней мог где-то читать. Канал выглядит странно, очень странно. Глубины только, только чтобы утопиться. Да, хрипит Джек киношным голосом крутого парня из Бронкса. Ты прав. В свои тридцать семь он уже седой, но с Крючком горбиться. Энергичный, испитый, мужественный, Очень мужественный. Легкая еврейская улыбка. Возможно, он и не еврей. Я его не спрашивал. Он знает всех. Он обоссал ботинки Барни Россета на одной вечеринке, Потому что ему не понравилось, как тот высказывался. Джек знает Гринсберга, Крили, Фламантию и прочих, И прочих. И теперь он познакомился с Буковски. Да, Буковски навещал меня в Венеции. Вся морда в шрамах, плечи опущены. Выглядит очень измученным, много не болтает, И когда начинает высказываться, то городит чушь, Банальность. Ни за что не подумаешь, что он написал Все эти книжки стихов. Правда, он слишком долго служил на почте, Деградировал. Там сожрали его душу. Чертовски досадно. Ну, вы знаете, как это бывает. Но он еще держится, храбрится. Ну, вы понимаете. Он листает книгу с фотографиями поэтов. Меня нет в этой книге. Я поздно начал и слишком долго жил в одиночестве И хлестал дешевое винище. Они то всегда считали, что отшельничество это Болезнь. Наверное, они правы. Он листает книгу. Господи, какой маразм! Сидеть здесь, изнывая от похмелья над тихими водами Канала рядом с Джеком, разглядывающим книгу, Я вижу пятна солнечного света, носы и уши на Глянцевых страницах. И хотя мне наплевать, но я думаю, что надо Бы поговорить о чем-нибудь. Я не умею складно болтать, так что ему приходится За двоих. Так и сидим. Канал переполнен тоской. Пару лет назад у этого парня съехала крыша, А этот хотел, чтобы я ему отсосал за то, Что он издаст мою книгу. Ты согласился? Я? Да я его так отмудохал вот этим. Он демонстрирует мне свой бронксовский кулак. Я смеюсь. Он приятный малый и живой человечище. Каждый мужик боится показаться педиком. Я уже устал от этого. Может, нам всем следует стать гомиками и Расслабиться? Многие боятся выступать против Гомосеков, многие против левых. И насрать, чему это приведет. Я знаю только одно: многие боятся. Джек не гнилушка. За последнее время я перевидал Много интеллектуалов, и меня утомляют изощрения их Интеллекта, потому что если только они открывают Рот, ты должно непременно и прозябнет что-то Великое. Я устал бороться за каждые пять Пространства для разума, поэтому-то и сторонился Людей так долго. И сейчас, окунувшись в людскую Массу, понимаю, что должен вернуться обратно в свою Пещеру. Есть другие вещи помимо разума. Есть насекомые, есть пальмы, есть перечницы. И в моей пещере будет перечница. Как смешно. Люди всегда предадут вас. Никогда не доверяйте людям. Всей этой поэтической восьней заправляют педики и Левые, проговорил Джек, уставившись в канал. В его словах есть доля правды, той, о которой Говорить противно. Не знаю, что с этим делать. Естественно, я понял, что в этой игре вокруг поэзии Что-то не так. Книги самых знаменитых всегда такая Скукотища, включая Шекспира. Значит, и тогда творилось то же самое, ха. Я решил подбросить Джеку еще какого-нибудь дермеца. Помнишь, был поэтический журнал? Не знаю, то ли Монро, то ли Шапито. Сейчас это такой отстой, что больше его не читаю. Как по этому поводу вспоминаются строчки Уитмена: Чтобы существовали в величии поэты, у них должна Быть великая публика. Что ж, я всегда считал Уитмена более великим поэтом По сравнению с собой. Но сегодня, я думаю, эту строчку следует читать Наоборот. Чтобы иметь великую публику, Нужно иметь великих поэтов. Да, это так. Все правильно, отозвался Джек. Недавно на какой-то пьянке повстречался с Крили и Спросил его, читал ли он Буковски. Он замкнулся наглухо, не хотел отвечать мне. Короче, я думаю, ты понимаешь, о чем я толкую. Ладно, пошли нахуй отсюда, сказал я. Мы двигаемся к моей машине. Да, у меня имеется автомобиль. Естественно, ведро с болтами. Джек не расстается со своей книгой. Все листает. Этот хмырь сосет за милую душу. Серьезно? А этот женился на школьной учительнице. Она лупит его кнутом. Стерва. Он с тех пор, как женился, ни одной Строчки не накропал. Все, заарканила парня своей пиздой-удавкой. Это ты про Георге говоришь или про Киро? Да нет, это другой. Нихуя себе. Мы идем к моей развалюхе. Я чувствую себя глуповато, но плюс ощущаю энергию Этого человека, энергию, и соображаю, Что, возможно, иду рядом с одним из немногих великих Поэтов-самоучек нашего времени. Но потом думаю, да и пофиг. По здравому-то размышлении. Мы погружаемся в авто, развалюха заводится, Но коробка передач опять наебнулась. Приходится плестись на пониженной всю дорогу, А эта сука глохнет на каждом светофоре. Аккумулятор сел, и я молюсь, чтобы кляча снова Завелась, чтобы не попались по пути копы, Чтобы не заполучить еще один арест за пьяное Вождение, чтобы не было больше Мессии на каких бы То ни было распятиях. У нас есть выбор между Никсоном, Хамфри и даже Христом, но куда мы ни повернем, все равно нас Выебут. Я сворачиваю налево и бью по тормозам. Мы прибыли. Джек все листает книгу. Этот парень молодец. Убил себя, своего отца, мать и жену. Не тронул только троих детей и собаку. Лучший поэт со времен Бодлера. Серьезно? Серьезно, блядь. Мы выбираемся из машины. Я отмахиваю крестное знамение за здравие батюшки Аккумулятора, чтобы его хватило хотя бы на один Пуск. Джек барабанит дверь. Эй, Птаха, Птаха, это Джек. Дверь открыл-Я вижу Птаху, приглядываюсь Повнимательнее, потом еще внимательнее никак не могу Разобрать, мужчина это или женщина. Лицо очищенное, дурманящая сущность непорочной Красоты. Да, это мужчина, понимаю по движениям. Еще понимаю, что парень может с легкостью огрести Люлей и нарваться на крайнюю жестокость при каждом Появлении своем на улице. Его могут даже убить за то, что он не Превратился в мертвеца. Я на девять десятых уже труп, но одна десятая Во мне все еще сохраняет жизнь, как последняя пуля В стволе. Птаха, мне нужно двадцать, Говорит Джек. Птаха отшивает ему денег плавным и Бесстрастным движением. Спасибо, малыш. Пожалуйста, зайдите. Можно. Мы входим, садимся, оглядываю книжный шкаф и Не вижу ни одной глупой книжки. Все, на что натыкаюсь, меня когда-то восхищало. Что за черт? Это сон. А рядом прекрасное лицо этого парня. И каждый раз, когда я смотрю на него, мне Становится хорошо. Так хорошо, как будто после Очередного запоя, спустя неделю голодухи и перед Тобой появляются горячие бобы с соусом чили. Ну, блять, вечная на страже. Птаха и океан, издохший аккумулятор, Ведро с болтами, копы, патрулирующие свои дурацкие Сухие улицы. Что за гнусная война идет? И что за идиотский кошмар? Лишь холостое пространство прошмыгивает между нами Во всех крахах. Очень скоро мы превращаемся в никчемные разбитые Детские игрушки, в каблучки, что сейчас смекают по Лестнице так весело, а потом разваливаются вдрызг. И их нет, нет. Болваны и тупицы, Болваны и тупицы. На хуй всю эту вашу допускную храбрость. Минутами появляется кварта виски. Я одним глотком засосал четверть пинты. Блять, я поперхнулся, слезы брызнули градом. Идиот. Скоро уже полтинник, а я все пытаюсь Изображать крутого. Вонючий герой блевотина. Приходит жена Птахи, мы знакомимся. Она вся такая плавная в коричневом платье, Она просто струится вся, струится, А глаза смеются. Она струится, говорю вам, струится. Ух ты, ух ты, ух ты! Восклицаю. Она так хороша, что я подхватываю ее, Обнимаю и кружу, смеясь. Никто не считает, что я сбрендил. Все просто смеются, все все понимают. Я опускаю ее, мы снова усаживаемся. Джек рад, что я не стесняюсь. Он взвалил на себя мою душу и утомился. Он просто сидит и ухмыляется. Он молодец. Нечасто в жизни удается посидеть в Комнате с людьми, которые помогут тебе, лишь только Ты посмотришь на них, послушаешь их. Это был именно такой волшебный момент. Я понимал это. Я раскраснелся и полыхал, Как кукурузное рагу с красным перцем. Но это неважно. Я взял и засосал еще четверть Пинты от смущения. Осознал, что из нас четверых я самый слабый, И я не хотел им навредить, просто решил реализовать Их спокойную святость. Я любил, как обезумевший пес, который вырвался на Площадку, где выгуливают истекающих соком сучек. Только здесь мы могли показать и другие чудеса, Кроме спермы. Птаха посмотрел на меня и спросил: "Видел мой коллаж?" Затем выставил на обозрение Какую-то поебень, увешанную женскими сережками, Клипсами и всякой такой дрянью. Кстати, похоже, по ходу повествования я перескакиваю С настоящего времени на прошедшее. Если вам это не нравится, вставь себе ниппель себе В мошонку. Наборщику оставь как есть. Короче, я пускаюсь в долгое занудное ведество о том, Отчего и почему мне не нравится то или это, А также о том, как страдал на занятиях всяким Искусством. Птаха выдергивает из меня затычку. Тогда я говорю, что вся эта муть с нарезкой, Мозаикой и коллажами всего лишь модная развлекуха. И Птаха усмехается мне. Я не раз слышал всякие закулисные разговоры о том, Что, пожалуй, единственный наркоман, кто По-настоящему экспериментирует с нарезками, Это Уильям Берроуз, который владеет компанией Берроузов. Он умеет прикидываться крутым, Так как внутри жирный слабак и говно свинячее. Вот что я слышал по большому секрету. Правда ли это? А хрен его знает. В любом случае, Берроуз абсолютно душный писака. И если бы не литературные шишки, с которыми он Ебшался, то он бы и остался никем, Как и Фолкнер. Почти нуль для всех, Кроме парочки кратких экскрементов Хьюго, Таких как мистер Каррингтон и мистер Нот, Два друга. Хуй да подруга. Парень, подступились ко мне. Да ты пьян. Да, я пьян, я пьян, Я пьян. Ничего не остается, как только разбушеваться Или лечь спать. Они, они готовят для меня постель. Слишком быстро я пью, и они продолжают беседовать, И слышу их беседу. Еле-еле я засыпаю, Засыпаю в окружении друзей. Море не поглотит меня и друзья тоже. Они любят мое сонное тело. Я мудак, а они любят мое сонное тело. Всем бы детям божьим кончить так. Господи боже наш милостивый, кого ебет этот дохлый Аккумулятор? Дохлый аккумулятор, Дохлый аккумулятор, Дохлый аккумулятор. И кому он нужен, Когда ты засыпаешь в компании друзей, С которыми даже не был знаком час назад?